— Что ж, барышни, давайте знакомиться заново. Граф Сергей Романович Каринский, контора по борьбе с лихоимством и кумовством…

* * *

— Аый! — бродяга испугался зеркала, что случайно обнаружилось под грудой коробок, и в ужасе отскочил в сторону.

Вернулся. Ещё раз взглянул на себя. Заплакал. Что с ним стало? Где та идеальная лысина, которой он когда-то так гордился? Во что она превратилась? В клочковатый клоунский парик? В побитую молью меховую шапку?

— Какой ужас…

С некоторых пор бродяге принадлежало всё время мира. Он никуда не спешил, и потому решил устроить внеочередной сеанс жалости к себе. Прочувствовать всё это дело. Просмаковать. Вспомнить историю собственного падения и ещё разок обвинить в нём всех, кроме себя самого.

А звали бродягу Максимка. И конечно же, бродягой он был не всегда. Казалось, ещё совсем недавно он работал сетевым автором и писал книжки. Рассказывать что случилось потом, почему оно случилось и как этого можно было избежать — долго, бессмысленно и совершенно ненужно.

Ведь оно уже случилось, верно? Аудитория ушла, заработки исчезли, и на этой почве Максимка сорвался в глубокий тильт. Сперва начал пить, ну а дальше всё по классике: жена выгнала из дома, дочь при встрече на улице делает вид что не узнаёт, на почве перманентной алкогольной интоксикации проявились всевозможные болячки, и впереди теперь нет ничего. Тлен, мрак, забвение.

И чтобы хоть как-то поддерживать своё жалкое существование, отныне Максимка устраивал набеги на городскую свалку. Собирал цветмет, жёг провода, а иногда и годную одежду по размеру находил. Здесь он был и сейчас.

— Какой ужас, — повторил он, глядя на себя в зеркало.

И тут его привлёк шум.

Обычно на свалке можно было услышать лишь завывание ветра, да писк сдающих назад мусоровозов, но это был не мусоровоз. Это было что-то посерьёзней.

— Интересно, — сказал Максимка и двинулся в сторону шума.

Будто боязливый, но очень любопытный зверёк, он тихонечко выглянул из-за груд старой ржавой бытовой техники и сперва даже близко не понял, что здесь происходит. В центре композиции был заведённый бульдозер, — он-то и издавал основной шум. Рядом с бульдозером прямо на земле лежала целая груда винных бутылок, а вокруг стояли люди.

Охранники свалки, мужики в полицейской форме и две барышни канцелярско-офисной наружности. Все молчали. Причём напряжённо так молчали, громко. И судя по скорбным лицам, можно было предположить, что в этот чудесный погожий день на свалке проходят поминки.

Ан-нет, не такой уж и погожий…

В этот самый момент на солнце вдруг налетела чёрная туча. Весь мир окрасился в унылые оттенки серого, а из кабины бульдозера вылез машинист. Его мокрые красные глаза можно было списать на всё что угодно, — пыль, мошка, соринка или банальная простуда, — но вот потёки под глазами… розовые дорожки; раздражение от пролитых солёных слёз.