Отец молча повертел бокал в руках.
— Ты говоришь, что с моей подачи продал имение, — продолжил я. — А я спрашиваю: кто там жил? Крестьяне. Кто их кормил? Земля. А кто заботился об их судьбе? Управляющий, который врал в отчётности, пока ты читал стихи на французском. Ты не бросил их, папа. Ты не стал ждать, пока система рухнет под тобой, оставив тебя без средств и чести. Извини за беспардонность, но в вашем с дядей Василием случае так он и было бы. Вы служили Отечеству, но оно не научило вас, как должным образом управлять хозяйством. Вы не смогли при крепости чего-либо достичь, а при новых правилах ваша жизнь и вовсе развалилась бы, как карточный домик. Так что деньги — те самые, что когда-то были связаны с крепостными — ты вложил в дело, которое строит самолёты, делает удобрения, даёт работу тысячам. И эти дивиденды — не плата за предательство чести. Это — вознаграждение за её переосмысление.
Он поднял на меня глаза.
— А ведь ты прав… — тихо сказал он. — Я до последнего считал, что быть дворянином — значит владеть землёй. А, оказывается, быть дворянином — значит понимать время. И не цепляться за прошлое, когда будущее требует действий.
— Вот именно, — кивнул я. — Честь не в том, чтобы стоять неподвижно. Честь — в том, чтобы не предать Отечество, когда оно меняется. А мы с тобой — не вышли из игры. Мы просто начали играть по-новому.
Отец допил кальвадос, улыбнулся — впервые за вечер без тени сомнения.
— Значит, могу считать себя не только дворянином, но и акционером?
— Безусловно, — усмехнулся я. — Убедишься в этом, когда на следующий год получишь дивиденды на порядок больше, чем платили тебе оброк в Болдино. Только не вздумай акции продавать. Это я тебе говорю, поскольку уверен, что они в цене изрядно прибавят и соблазн будет велик.
Папа рассмеялся — громко, по-настоящему.
— Ну что ж… — произнёс он, поднимая пустой бокал. — За новую честь.
— За Отечество, — отсалютовал я своим бокалом. — И за тех, кто его строит — не словами, а делом.
Глава 19
Эпилог
Санкт-Петербург, Московский вокзал, 8 июня 1830 года
Тринадцать лет.
Ровно тринадцать лет с того дня, когда я очнулся закопанным по шею на берегу Царскосельском пруда.
И вот сегодня настало время подвести некоторые итоги моего пребывания в этом мире.
Московский вокзал, залитый утренним светом, полный народа, знамён и цветов. Море шляп, мундиров, бриллиантовых булавок и нервных улыбок. Ну и куча журналистов и фотографов — куда без них.
Вся столица здесь — но не только аристократия. В первых рядах, отделённые алой лентой от парадной аллеи, стояли те, чьи руки проложили путь от Петербурга к Москве: рабочие в праздничных рубахах с вышитыми гербами. Их груди украшали серебряные медали «За постройку железной дороги»– не как символы награды, а как знамёна труда, заменившие собой штыки почётного карауля. Инженеры в новых сюртуках, рядом — теодолиты, увенчанные лентами, и чертёжные доски с гравюрами будущих станций, развешанные как трофеи. Даже в этот день, когда аристократы щеголяли нарядами и ювелирными изделиями, здесь царила рабочая гордость.