Глава 8
В тот миг, когда кончики моих энергетических пальцев коснулись белесого, мерцающего облака его души, мир взорвался.
Это было не похоже на то, что я испытывал раньше. Не плавное погружение и рваные кадры. Это был удар. Внезапный, оглушающий поток чужой жизни, обрушившийся на мое сознание с силой сорвавшейся с гор лавины. Я видел все словно на ускоренной перемотке, будто кто-то лихорадочно крутил ручку старого кинопроектора.
Вот Вяземский поздно возвращается домой. Темная, пустынная улица, свет фонарей тонет в густой листве платанов. Его шаги гулко отдаются в тишине. Он идет неторопливо, погруженный в свои мысли. Я ощущаю его легкую усталость после долгого дня, предвкушение домашнего уюта.
Внезапно — шаги за спиной. Легкие, почти неслышные. Словно кто-то босой шлепает по асфальту. Арсений Романович останавливается, оборачивается. Пусто. Только тени деревьев пляшут на тротуаре. Он стоит, настороженно прислушиваясь. Тишина. Лишь далекий гул города. Вяземский пожимает плечами, решив что ему послышалось, и продолжает путь.
Вот он уже у своего дома. Кованая ограда, массивные ворота. Он достает ключ, вставляет его в скважину. Я чувствую холод металла в его пальцах, слышу тихий щелчок механизма.
И в этот момент — удар. Резкий. Тяжелый, где-то чуть ниже затылка. Мир качнулся, поплыл. Свет фонаря размазался в одно длинное желтое пятно. Земля ушла из-под ног. Темнота.
А затем было пробуждение. Медленное, мучительное. Словно всплываешь со дна глубокого, ледяного озера. Первое, что осознает Вяземский, но в данной ситуации я, это холод. Холод, пронизывающий до костей и идущий от каменного пола. Пространство вокруг наполнено сыростью, глиной и затхлостью. И боль — тупая, пульсирующая в затылке, разливающаяся по всему телу.
Он понимает, что прикован. Железо холодит запястья и лодыжки. Подвал. Его собственный подвал.
Он пытается сфокусировать зрение в полумраке, и видит… его.
В сумраке в нескольких шагах от него стоит антропоморфное существо. Оно имеет человеческую фигуру — две руки, две ноги, торс, голова. Но что-то в облике разительно и невероятно чудовищно отличает его от человека.
И чем сильнее Вяземский всматривается, пытаясь разобрать детали в тусклом свете, пробивающемся из коридора, тем сильнее его охватывал ужас. Я ощущал, как в желудке у ученого все свернулось в тугой узел, как сердцебиение участилось до такой невообразимой частоты, что, казалось, вибрирует вся грудная клетка. И этот страх был полностью рациональным.
Ужас перед Неправильным. Перед тем, чего не должно существовать.