Это было любопытно.

В этот момент музыка стихла. Гул голосов начал угасать, словно кто-то выкручивал ручку громкости. Шая подняла голову.

На верхней площадке лестницы, опираясь на перила, стоял Андрей Иванович Громов. Рядом с ним, чуть отступив в тень, но все равно приковывая к себе взгляды, стоял Виктор.

Старик выглядел внушительно. Он обвел зал взглядом, и Шая отметила, как под этим взглядом выпрямляются спины даже самых родовитых гостей.

— Уважаемые дамы и господа! — его голос, глубокий и властный, заполнил пространство холла. — Сегодня торжественный день для нашей семьи. День, которого я ждал, признаться, с трепетом и надеждой. Потому что сегодня, спустя много лет, в этом доме снова собрались все Громовы.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании присутствующих.

— Несмотря на разногласия, на недопонимание, на прочие кривотолки и сплетни, которыми полнится свет, мы снова здесь. Вместе. Мой сын, Виктор Громов, и моя дочь, Настасья Романовская-Громова.

Шая увидела движение. Люди расступались, пропуская вперед молодую женщину в темно-синем платье. Рядом с ней стоял крупный мужчина, возвышающийся над ней на две головы, как скала.

Настасья. Шая присмотрелась. Да, сходство с Виктором было: тот же разрез глаз, та же форма переносицы, упрямая линия подбородка. Но в остальном они были разными. В Викторе чувствовалась скрытая тьма и сталь, а в ней — какая-то хрупкая, но несгибаемая гордость.

— Именно поэтому я пригласил вас сегодня всех в наш дом, — продолжал Андрей Иванович. Его голос стал тише, но от этого звучал еще более весомо. — В первую очередь я хотел бы…

Он замялся. На секунду повисла напряженная тишина. Было видно, как тяжело даются эти слова гордому старику. Он откашлялся, словно проталкивая ком в горле.

— Хотел бы принести свои извинения. Публично. Настасья, я был не прав все эти годы. Я был слеп и жесток. Надеюсь, ты найдешь в своем сердце силы простить меня.

В зале воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как бьются сердца. Даже на кухне, откуда до этого доносился звон посуды, перестали стучать ножи. Официанты замерли с подносами. Гости затаили дыхание. Громов-старший извиняется перед дочерью, да еще и при всех? Это было неслыханно.

Настасья подняла голову. Ее глаза блестели, но голос прозвучал твердо и чисто, разрезая тишину:

— Я прощаю тебя, отец.

Андрей Иванович прикрыл глаза на мгновение, и его плечи чуть поднялись, словно с них свалился огромный груз.

— Спасибо, — выдохнул он, кивнув ей.

Затем он снова выпрямился, возвращая себе маску хозяина жизни.