Предположил я несколько вариантов причин такого недостатка. За мной даже записали. Пока всё это шло, мы уже и на подъёмнике успели опуститься в ангар.
Закончив обсуждение и поблагодарив всех за работу, мы с Николаем пошли переодеваться.
— Серый, делай что хочешь, но ключи от душа офицерского достань, — настоятельно сказал мне Морозов.
Сначала мы отправились на разговор к Реброву, но его не оказалось в классе подготовки. Уточнили у инженеров с авиагруппы, где все начальники, они только развели руками.
— С утра не видели.
Граблина из морских офицеров тоже никто не видел. Будто спрятались все от нас.
Морозов отправился в каюту, а я к Бурченко. Он-то должен быть на месте.
Постучавшись в дверь его жилого помещения, я услышал разрешение войти.
— Андрей Константинович, мы на месте — доложил я, приоткрыв дверь в каюту Бурченко.
— О! Сергей Сергеевич, родненький! Проходи, садись!
— Спасибо, — ответил я.
Такое приветствие от представителя КГБ напрягает больше, чем направленное на тебя дуло пистолета.
— Не смущайтесь. Я вам сейчас чаю приготовлю и послушаю ваш рассказ.
— Давайте без прелюдий. Я доложу и хочу отдохнуть. День был долгий, — отказался я от горячего напитка.
— Понимаю. К вам претензий у меня нет. Выслушаю вас, и не буду задерживать.
В словах «к вам претензий нет» что-то однозначно сокрыто.
Быстро всё рассказал и получил похвалу. Бурченко всё же уговорил меня попить чай.
С его слов я узнал, что «фейерверк» бесследно не прошёл. У одного из экипажей случился помпаж, но он сумел посадить самолёт на палубу. Второму пришлось выключить двигатель и лететь на Крит, выполнять вынужденную посадку.
— Мы уже получили недовольную телеграмму от американцев. Пошли уже ноты протеста, крокодильи слёзы и остальные истерики, — сказал Бурченко.
— И что?
— А ничего. Я сказал, что у нас вариантов не было. Они первые атаковали.
— Дайте угадаю, в своём заявлении написали, что имел место небезопасный и непрофессиональный воздушный перехват, который потенциально мог нанести ущерб и травмы всем задействованным экипажам.
Бурченко зааплодировал и громко рассмеялся.
— Браво, Родин! Слово в слово! Я объяснил руководству, что перехват был 4 на 1. И в данном случае все средства хороши.
— Это радует. Жаль, что самолёт всё же выбыл у нас один. И так в меньшинстве.
Бурченко покачал головой, отпил чай и подошёл к иллюминатору. Он достал сигарету и закурил.
— Вообще-то, три. Вы ещё не всё знаете.
Глава 8
Бурченко сказал о трёх потерянных самолётах уж слишком буднично. Люди, работающие в его ведомстве, априори должны не поддаваться каким-либо чувствам. Но не так же! Меня же больше волновала судьба лётчиков.