Знакомец его — не кто-нибудь, а профессор химии и технологии в самом Московском университете. Фамилия — Чернояров. Мне она ни о чём не говорит. Но раз профессор, да ещё и в столице — то, надо думать, в химии он шарит.

Засобирались домой. Взяли с собой пирожных, да сахару-песку, фунт которого нынче идёт по двадцать пять копеек серебром — и не сказать, чтоб дёшево, но и не дерут цену. А ещё прихватили две бутылки рома. В каждой, сказали, по кварте. Это, если на глаз, литра полтора выйдет. И всего-то — тридцать копеек за бутылку.

А вино, я тут вижу, дорогое — по пятере идёт. И на сколько той бутылки хватит? Это ж не питьё будет, а так… Как говаривал герой Савелия Крамарова: «Не мне вам рассказывать — тьфу, щекотание в горле!»

По пути домой зашли в книжную лавку. Евстигней сразу бросился к новинкам. Стоит, читает — губами шевелит, будто молитву шепчет. При этом вид имеет человека, оторванного от всего земного. Я же прикупил банку чернил за полтинник и пачку бумаги за тридцать копеек. Хоть мне они и без надобности. Ну, не стихи же, право, писать? А вот мой приятель в редкую книжку вцепился, и сейчас, вижу, отчаянно торгуется с хозяином лавки.

Ну кто так делает? Сразу видно — вещь для Евстигнея эта нужная. Так надо было наоборот — сделать вид, будто мимо шёл и так, ради забавы, заглянул в лавку. Тогда и скидку выбить легче было бы.

Подхожу к приятелю. Интересно, что он там нашёл? Хм… нечто вроде словаря — «Новый сокращённый лексикон французский с российским».

— Дай-ка… — протягиваю руку, и Евстигней нехотя расстаётся со своим сокровищем.

— «Изданный И. Новиковым, французского и российского языка аттестованным учителем. Москва, в типографии Кряжева, Готье и Мей, 1802…» — читаю вслух и, якобы вспомнив, радостно восклицаю: — Дружище, да у меня же есть такая! В имении лежит, правда, но к осени могу привезти. Потерпи, зачем деньги тратить? Я тебе её подарю.

Взгляд книжного торговца был таким, будто меня ошпарили кипятком и посулили смертные муки. Но он — мещанин, а я, извините, дворянин с родословной, потому в ответ смотрю дерзко.

— Да и вон тут, с края, пятно, — продолжаю дожимать торгаша. — А у меня — чистенькая. Муха не иплась!

Пацанёнок лет десяти, очевидно прислуживающий в лавке и стоящий рядом, заржал, оценив мой казарменный юмор.

— Не шутишь? — изумился Евстигней, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Пошли! Точно тебе говорю — один в один экземпляр. У меня, сам знаешь, с французским всё très bien, вот и лежит без надобности.

Последнюю фразу я нарочно выдал на языке Бонапарта, чтоб и у книготорговца, и у друга все сомнения отпали.