— Ты-то сейчас русский! Но вашу кухню я уважаю, — нелогично высказался я. — Тащи!
— Кчуч! — с придыханием выдал ара. — Это рыба, тушёная с овощами в горшочках. Сами горшки тоже «кчуч» называются. Жаль, болгарского перцу нигде не сыскал. Но зато тархун купил.
— Ну-у-у, какой кчуч без перца… — насмешливо протянул я, заглядывая в этот самый горшочек, что, впрочем, не помешало мне уничтожить его содержимое в один присест. Съел бы ещё, но Тимоха их всего три сделал, и надо Степе оставить.
Стук в калитку. Посылаю Тимоху — моего повара-конюха-прислугу — три в одном, так сказать. Оказалось, на телеге из магазина доставили постельное бельё, перину, какой-то столик, два подсвечника и ещё кучу всякой ненужной мелочи: салфетки, подушечки, резные штуковины, у которых, подозреваю, нет никакой функции, кроме как собирать пыль.
Потратился, видно, Стёпа под ноль. Ничего, если надо, я долгану парню немного на карманные расходы. А кормить его — мы прокормим.
Однако самого Стёпы не было. Всё это добро вручил какой-то хмурый приказчик из лавки. Тимоха, сокрушаясь о тяжкой доле крепостных и пыхтя как самовар, по одному волокёт вещи наверх.
Я же, воспользовавшись моментом безделья, открываю бутылочку рому. А напиток — хорош: ароматный, мягкий. Пожалуй, прикуплю ещё несколько бутылок.
— А вот и я! — раздался бодрый голос с улицы.
Выглядываю в окно. Бог ты мой… Ну и видок у парня!
Глава 22
Он же в стельку бухой! И когда успел нарезаться, и главное — с кем⁈ Вид у него, мягко говоря, непраздничный: кафтан измят и испачкан чем-то подозрительно липким, головной убор потерян, ещё и губа разбита!
Батюшки святы. Да он же алкаш! Какое там «жить вместе»? Тут бы месяц перетерпеть, который обещан был.
— Леша!!! — радостно замычал мой новый жилец, увидев меня, и добавил на каком-то неведомом наречии:
— Марты будур терма!
А может, это он по-русски пытался чего сказать?
В этот момент Тимоха, наблюдавший с крыльца всю сцену, выразительно покрутил пальцем у виска.
— Проводи его наверх, — распорядился я своему крепостному.
— Положил его на перину новую, а он даже сапоги не снял — уснул! — вернувшись, докладывает Тимоха возмущенно. — Чую, изгадит покупку. Хотел сам сапоги стянуть — дак пинается, зараза!
— Да черт с ним, сам пусть за собой ухаживает, — раздражаюсь на в общем-то житейские вещи я.
Утром Евстигней с задумчивым видом рассматривает в маленькое зеркальце, кое обнаружилось в его личных вещах, свою помятую физиономию. Осторожно пальцем трогает разбитую губу и, поморщившись, спрашивает:
— А кто меня бил вчера?..