Аглая Степановна действительно оказалась дамой весьма любознательной и неглупой. Она расспрашивала меня о торговых путях в Китае, об обычаях австрийского двора, о политической обстановке в Европе. Я отвечал осторожно, стараясь не выходить за рамки общих фраз и тех знаний, что у меня действительно были. Иногда, когда вопросы становились слишком каверзными, я ссылался на то, что «коммерция занимает все мои мысли, а политикой я, увы, интересуюсь мало», или переводил разговор на Левицкого, который с блеском обходил любые щекотливые моменты.

Когда обед уже подходил к концу, Аглая Степановна неожиданно обратилась ко мне:

— Господин Тарановский, я слышала, вы привезли с собой не только превосходный чай, но и редкий европейский фарфор. Это правда?

Я внутренне напрягся. Вот он, момент, которого так ждал Изя.

— Да, сударыня, — ответил я. — Несколько вещиц, так сказать, для души. Старинные изделия, не для широкой продажи, а скорее, для истинных ценителей.

— О, как это интересно! — Глаза Верещагиной загорелись. — Я сама немного коллекционирую фарфор, начал еще мой покойны супруг, а я уж продолжаю его дело. Не окажете ли мне любезность показать ваши сокровища? Возможно, что-то из них могло бы украсить и мою коллекцию. Я готова заплатить хорошую цену, если вещь действительно стоящая.

«Клюнула!» — мелькнуло у меня в голове.

— С превеликим удовольствием, сударыня, — ответил я. — Завтра же я пришлю к вам моего секретаря, мсье Верейски. Уверен, вы оцените их по достоинству.

Обед у Верещагиной прошел без явных проколов. Мы ушли, оставив, как мне показалось, благоприятное впечатление. По крайней мере, хозяйка была очень любезна и несколько раз повторила, что будет рада видеть нас снова.

— Ну что ж, «мсье Верейски», — усмехнулся я, когда мы возвращались в гостиный двор. — Похоже, ваш французский и манеры произвели фурор. А мой «австрийский коммерсант» пока держит марку.

— Не будем торопиться с выводами, Иван, — покачал головой Левицкий. — Аглая Степановна — дама непростая. Она умна и наблюдательна. Этот обед мог быть не только проявлением гостеприимства, но и своего рода смотринами. Она явно приглядывалась к нам.

И он был прав. На следующий день Левицкий, взяв с собой пару самых изящных ваз, отправился к Верещагиной. Вернулся он через несколько часов, задумчивый и немного встревоженный.

— Она купила две вазы, — сообщил он. — Заплатила очень щедро, даже не торгуясь. Но…

— Что «но»? — насторожился я.

— Она задавала очень много вопросов. Обо мне, о вас, господин «Тарановский». О наших путешествиях, о наших торговых связях в Европе. Интересовалась, почему австрийский коммерсант путешествует с французским секретарем. Спрашивала, нет ли у вас знакомых в Вене или Кракове, называла какие-то фамилии… Мне пришлось проявить все свое красноречие, чтобы уйти от прямых ответов.