пор испытывая тихий ужас от пережитого в детстве. Но та боль – ничто, по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Вот он, мой самый главный враг. Предатель. Родной и чужой одновременно. – Я хотел убить его, но не смог. У него на тот момент уже были мощные связи, – я очень быстро оказался на зоне. Пока он трахал мою жену и приставал к дочери, я грыз алюминиевые прутья шконки от безысходности! В итоге, решил пойти на сделку со следствием. Сдать им компромат на Айдарова взамен на свободу. Так я защищу тебя, поквитаюсь с ним, и выйду на волю сам. Только я не знал, что к этому времени моё тело сожжёт болезнь, и я выйду уже таким, каким ты сейчас меня видишь. – Так это ты подослал ко мне Амира… Чтобы он назвался другом, втёрся в доверие, а потом использовал меня, отправив в дом Глеба за компроматом. – Шепчу я побелевшими губами. Теперь всё сложилось в моей голове. Всё, кроме одного… – Но как ты всё узнал? Про кулон? – У моей могилы есть встроенный датчик движения. Когда ты подходишь близко, включается запись. Ты рассказывала мне про мальчишку-бродягу, в которого влюбилась будучи маленькой, и которому отдала свою единственную драгоценность. Амир очень похож на него, внешне. Я решил попросить его помощи. – Помощи??!! Так это называется? А если бы он изнасиловал меня? Как Глеб? Это ты предусмотрел в своём плане?? – Я повысила голос. – Исключено. Он не насилует женщин. – Категорично качнул головой старик. – Они сами вешаются на него. Но ты – другая. Да откуда тебе знать, какая я?! – хотелось заорать во всё горло. Он здорово просчитался, совсем меня не зная! Нет слёз, нет жалости. Вообще ничего не чувствую, кроме огромной зияющей пустоты внутри. Не желаю ни секунды более слушать эту ересь! Поднимаюсь: – Если твоя исповедь закончена, мне пора. На миг мне почудилось, будто глаза старика увлажнились и в этом отблеске буквально на секунду показалось сожаление. Но миг прошёл – и там снова непроницаемое спокойствие и усталая обречённость. Иду к лестнице, чтобы подняться в свою комнату. На первой же ступени слышу «Прости меня». Оборачиваюсь и с презрением возвращаю ему: «Бог простит. А ты… больше никогда не смей появляться мне на глаза». В комнате закрываюсь в ванной, съезжаю по стенке вниз, на пол и только сейчас позволяю себе тихие слёзы, которые никто никогда не увидит. Плачу вовсе не об отце, на могилу которого я больше никогда не приду. Не о загубленном детстве. Не о несбывшейся мечте о настоящей любви. А о той доброй и наивной Злате, которая умерла в гостиной этого дома