В тайге нет дорог, только звериные тропы. Зато есть реки. Вот к реке мы и вышли где-то через полтора часа неспешного пути. Не к той широкой, на берегу которой стоит моя скала, а к ее притоке. До этой неширокой речушки я в своих прогулках еще не добирался. Слишком непростой путь через лабиринты валежника и колючих зарослей шиповника вел к ней. Не зная дороги и не пройти. А дальше на длинной узкой лодочке-долбленке до поселка Эрохоту.
Солнце уже практически скрылось за макушками вековых сосен, небо потемнело и окрасилось в фиолетово-розовые тона. Старик причалил к пологому свободному от леса и густой травы берегу. В нос ударил запах дыма и рыбы. Мне казалось, что не избалованные событиями аборигены бросятся меня рассматривать. Но не тут-то было. Любопытные взгляды кидали, да и только. Каждый был занят своими делами. Ну, прибыл гость к шаману, значит так надо. Тут зима подходит все ближе, готовиться надо, а не любопытство проявлять. Разве что дети небольшой стайкой, не приближаясь, покружились вокруг нас, о чем-то оживленно переговариваясь, и разбежались. Да еще собаки проявили ко мне ленивый интерес. Позже я узнал, что в дела шаманов местные просто стараются не лезть. Прибудь я в поселок один или с кем-то из охотников вокруг меня собрались бы все от мала до велика. А сейчас ссутулившаяся фигура Эрохота деловито шагающего от берега реки к лесной опушке отпугивала людей.
Добротный, накрытый свежими оленьими шкурами мехом наружу и украшенный какими-то ленточками, перьями и хвостами разных зверей чум щамана, довольно большой по сравнению с другими жилищами в поселке, стоял отдельно на отшибе, практически, у самого леса. Снаружи к стене прислонены плетеные из ивовой лозы снегоступы. Неподалеку от входа обложенное камешками кострище. Поднимающийся к небу дымок и легкое марево говорит о том, что совсем недавно им пользовались. Старик, сделав приглашающий жест, нырнул под волчью шкуру заменяющую входную дверь. Пришлось, низко пригибаясь, не под мой рост нора, лезть следом. Со свежего воздуха от тяжелого запах дыма, какой-то кислятины и духа вареного мяса перехватило дыхание.
— Фа удыт, аралжэга[i], — раздался откуда-то из темноты детский голосок.
— Фа удыт, нэган нэ[ii], — голос старика потеплел. С кем это он? Через плечо шамана пытаюсь разглядеть его собеседника. Мои глаза потихоньку привыкают к густому едва рассеиваемому небольшим очагом полумраку чума. От дальней стены на меня лупает любопытными глазенками девчушка на вид годков так двенадцати, четырнадцати, сложно разобрать в темноте.