Ну почему, Великий Рандом, ты дал мне от рождения столь живое воображение, что я, не видя реальных повреждений тела, представлял их в своём разгорячённом болью мозгу со всеми смачными подробностями?
Мелорн навис надо мной. В глазах Родового Дерева застыли беспомощность и сострадание.
— А-а-а! А-а-а-гх-хе-хе-а! — стоило мне попытаться закричать, как струя, прижимавшая мою бьющуюся в конвульсиях тушку к земле, немедленно переместилась в глотку, разбухла там и хлынула в лёгкие.
«Что ж ты стоишь, полено стоеросовое? Помоги же, не видишь, совсем невмоготу!» — мысль отчаянным посылом шарахнула в череп изнутри, как узник, замурованный заживо. Но мелорн услышал и отчаянно замотал головой, беззвучно произнося одними губами: «Нельзя!»
Я не верил своим глаза. Тело было цело и невредимо. А ощущения кричали иное. Кости дробились на тысячи осколков, которые рвали мышцы и сосуды, сдавливая и плюща нервы, отправляя в мозг всё новые безудержные телеграммы боли. Боль стала настолько невыносима, что не было другого выхода, как принять её, полюбить и кинуться ей навстречу, чтобы она милосердно погасила моё сознание. Но боль была хитра, она добавляла множество новых ощущений, она сотнями игл пронзала череп, сжимая глазные яблоки, до тошноты выворачивала внутренности и обманывала короткими секундными паузами. Она подло поддавалась, затем набрасывалась вновь, чётко проходя по грани и не давая мне потерять сознание. Боль умелым палачом меняла меня…
И вот когда я уже перестал соображать, где и для чего нахожусь, когда осипшая глотка перестала издавать даже нечленораздельные звуки, боль ушла. Ушла насытившись и взяв всё, что хотела, доказав, что перед ней я червь, песчинка, оставив лишь воспоминания и страх.
— Мля…ик! Э-э-, мелорн, предупреждать надо. Ну его на хрен такое посвящение. Лучше бы просто убил.
Альв снова пожал плечами. Ей-ей! Отрубил бы ему их. Улыбается ещё. Странно, что я не умер и не возродился от такой процедуры. Даже слабости никакой не чувствую, а минуту назад понял, что такое ад. Осторожно отодвинул спину от древесного ствола. Ага! Задницу я себе всё-таки отсидел несмотря на мох. И тут я застыл, не закончив движения, привстав на одно колено. Сразу ведь не стал смотреть на своё тело после посвящения-экзекуции, побоявшись увидеть испещрённое шрамами и заживающими язвами угробище. Нет, умом-то я прекрасно понимал, что вся творимая боль была лишь у меня в голове, но расскажите это моему гипоталамусу, ретикулярной формации и прочим надпочечникам. Ибо, не при дамах будет сказано, под деревом остались покоиться все продукты жизнедеятельности, которые до этого находились внутри меня. Размытые водой и размазанные, но всё же абсолютно вещественные. Они-то больше всего и доказали мне реальность недавней боли…