Семён вошёл, стараясь выглядеть так, будто заходит сюда каждый день. Лёгкий грим под привычный уже образ Зимина — борода, усы, парик. Костюм. Ботинки. Галстук, который, правда, завязан криво, потому что завязывать галстуки его не учили ни в этой жизни, ни в прошлой, а маскировка почему-то не помогла… наверное, это всё же к классу «политик» больше относится.

— Столик на одного, — сказал он официанту тоном, который репетировал перед зеркалом двадцать минут. — У окна, если можно.

— Пожалуйте, — официант скользнул оценивающим взглядом по костюму, по лицу, по ботинкам. Видимо, результат оценки оказался удовлетворительным, потому что он всё-таки провёл Семёна к столику с видом на достаточно оживлённую улицу.

Меню. Настоящее меню, на плотной бумаге, с ценами. Семён раскрыл его и минуту просто смотрел, привыкая к тому, что выбор — это не «щи или каша», а три страницы блюд. Борщ — двадцать копеек. Котлеты телячьи — тридцать пять. Рыба под белым соусом — сорок. Жаркое с грибами — полтинник. Пирожное — от десяти. Чай — от пяти. Водка… водка тоже была во внушающем уважение ассортименте, но нет, спасибо, голова нужна ясная.

Он заказал борщ, котлеты и чай. Подумал — и добавил пирожное. Жить-то один раз. Ну, в его случае — минимум два, но суть та же.

Борщ принесли в фарфоровой тарелке — с ложкой сметаны, с зеленью, со свежим белым хлебом. Семён зачерпнул ложкой, поднёс ко рту… и закрыл глаза.

Густой, наваристый, сияющий рубиновым отблеском, со сладостью свёклы, с жаром идущего в комплекте стручка перца. Сметана, добавленная щедрой ложкой, обволакивала томатную кислинку, делала её мягче, нежнее. Капуста — мягкая, не разваренная, а именно та консистенция, когда она ещё чуть хрустит. Мясо — настоящее мясо, не жилы и не обрезки, а кусочки говядины, которые тают на языке.

— Ё… — начал Семён и вовремя осёкся. Приличное место, однако. Антон Петрович Зимин таких слов не употребляет. Хотя, может, и употребляет — понаехавший из Вологды, чего с него взять.

Котлеты оказались не хуже. Прожаренные снаружи, розовые внутри, с хрустящей корочкой. С гарниром из картошки, политой маслом. С солёным огурцом на краю тарелки. Ел медленно, очень уж хотелось растянуть удовольствие. Чай тоже не разочаровал — крепкий, горячий, в стакане с чеканным подстаканником. Пирожное — что-то типа наполеона, тонкие хрустящие слои теста, прослоенные заварным кремом, который таял, едва коснувшись языка.

— Рубль десять, — подсчитал он, расплачиваясь. — Раз в десять дороже привычных трактиров… и в двадцать — совсем отстойных. Жаба была зла. Но, выходя на Гороховую, поймал себя на мысли, что впервые за всё время в этом мире чувствует себя человеком. Сытым, одетым, с крышей над головой, с деньгами в кармане.