Слева в дальней стене возле угла была дверца, ведущая во внутренний двор-сад, за которым было второе здание с зашторенными изнутри, узкими окнами, взрослый не пролезет, и единственной маленькой дверью без крыльца. Она была не заперта. В нос мне ударил ядреный запах баб. Запомнился мне с тех пор, как посещал в Одессе на Пересыпи женское общежитие одного большого завода. Не могу описать этот запах, потому что сложен, многогранен. Выделю главное — на ароматы казармы совсем не похож. Гарем, однако. Судя по отсутствию бардака, быстрых сборов здесь не было. На первом этаже находились кухня, кладовые, помещения, застеленные коврами непонятного назначения, может быть, молельни. На второй этаж вела узкая каменная лестница, которая выходила в большую комнату с квадратными колоннами, тоже выстеленную коврами, довольно красивыми, с кучей подушек и низких столиков, на которых стояла посуда и остатками еды и питья. По обе стороны ее было по три ниши арочного типа, все зашторенные. Возле входа стояли две железные жаровни на высоких ножках и у дальней стены под узкими окнами еще четыре. В помещении было тепло и воняло дымом.

Я левой рукой распахнул штору, держа в правой наготове саблю. Материал был плотный, тяжелый, темно-красного цвета и с растительным узором, вытканным желтыми нитями. В нише, застеленной тюфяками, сидели две толстые женщины лет под сорок, размалеванные под японских гейш, и три девочки лет от шести до десяти, ненакрашенные. Все одеты в рубахи и шаровары из шелка и жилетки из шерсти. Драгоценностями обвешаны, как новогодние елки игрушками. На меня смотрели с ужасом. В их размеренный, устоявшийся, наполненный склоками и подлянами гадюшник ворвался ураган. Не знаю, была ли раем их жизнь раньше, но уверен, что теперь она превратится в ад.

— Все выходим из ниш! — громко приказал я на монгольском языке.

Реакции не последовало. Даже те, что в открытой, продолжали сидеть, как истуканы.

Я повторил приказ на тюркском языке и добавил:

— Кто не выйдет, будет убит!

Во всех нишах сразу заголосили. Шторы начали раздвигаться, и наружу вышла дюжина женщин, раза в два больше девочек и несколько мальчиков не старше лет пяти-шести. Двум самым молодым из женщин было за тридцать, а самой старой за пятьдесят. Все далеко не красавицы и с, мягко выражаясь, избыточным весом. Так вот ты какой — гарем эмира! А я уж было собирался разговеться.

— Все заткнулись! — рявкнул я на тюркском языке, после чего, поддев саблей широкую шерстяную шаль, откинул ее под ноги самой старой и уродливой жене эмира, приказал: — Расстели ее. Все снимите с себя украшения и сложите туда. Если хоть что-то найду потом, отрублю голову!