— Аппельсин, сладкий! Хочу твоего языка! — баронесса схватила меня за плечо. Схватила больно, вонзая ноготки — это она делала не первый раз, уж не зря ее называли Кошкой.
Пришлось ее милости угодить. Кисть выпала из моих рук, пальцы сдернули трусы, высвобождая мое отвердевшее нетерпение. И отчего я не стянул их с себя раньше? Став на четвереньки, я дотянулся ртом до ее лона. Кончиком языка коснулся ее клитора и подразнил его. Ольховская прижала мою голову к себя, сдавила ее бедрами и затряслась в оргазме.
— Люблю тебя, Аппельсин! Очень люблю! — запричитала она.
Я навалился на нее. Вошел сразу глубоко, потому как не мог больше терпеть. Ощутил членом, как дергается от сладости ее лоно, принимая меня, сжимая со всей страстью и жаждая моих соков. Мы слились в поцелуе, в то время, как я весь, сгорая от нетерпения, снова и снова вонзал в нее своего бойца. Она снова закричала, забилась подо мной.
Прошло, наверное, с полчаса, когда от слишком пламенного творчества мы выбились из сил. Простыня сжалась гармошкой, покрывало, подушки — слетели на пол. Мы лежали, прижавшись друг к другу. Прохладные дуновения ночи покачивали штору и ласкали наши голые тела. Гладя волосы Ольховской, я окончательно утвердился, что возьму ее на юбилей Весера. Да, соблазн сблизиться с Ириэль огромен, но я не могу так поступить с Анной! Оставить ее здесь, в то время как она мечтает хоть ненадолго оказаться во владениях хетайлы, было бы свинством с моей стороны. Друзья так не поступают. Не важно, как сложатся мои отношения с хетайлой, но Ольховская должна быть со мной.
— Ап… пельсин… — произнесла мне в щеку Ольховская, — то, что я сказала, ты не принимай всерьез.
— А что ты сказала? — не понял я ее.
— Просто мне было очень хорошо и вырвалось… — пояснила баронесса при этом лично для меня ничего не поясняя.
— Ань, что ты сказала? — я повернулся к ней. — Признавайся!
— Ничего. Раз не помнишь, то это неважно. Давай спать. Уже, наверное, три или больше, — она попыталась отвернуться.
— Ты сказала… — я тут же вспомнил: — Сказала, что любишь меня. И добавила очень! Да, я это помню.
— Рублев, это просто вырвалось на эмоциях. Пожалуйста, не надо цепляться за эти слова! — она все еще пыталась отвернуться. — Они ничего не значат.
— Ань! Ну-ка посмотри на меня! Что плохого в этих словах? Я говорил тебе их несколько раз. И мне очень приятно, что ты произнесла их тоже. На эмоциях или еще как-то — это неважно. Важно то, что они в тебе живут и вырываются наружу, — я прижал ее к постели и поцеловал в губы.
— Пусти, мне надо в ванную, — она попыталась вырваться.