Мне не нравилась приборная панель. Вроде все те же указатели, что и на «Грифоне», но из-за множества декоративных хреновин, бронзовых финтифлюшек сразу не сориентируешься. Разобрался. Тихо потянул ходовой рычаг и решил, что можно рискнуть — поехать не к «Южному капиталу», а к Ане на Павелецкую. Если ехать неторопливо, то полиция к тому времени снимет пост у дома номер 76.
Визит к Ольховской обошелся без приключений, если не считать того, что мы, оставив «Кристофер» на дальней стоянке, передвигались к ее дому чуть ли не перебежками, выискивая взглядом людей в полицейской форме. А вот когда мы зашли в четвертый подъезд и поднялись в ее квартиру, меня ждал сюрприз. Причем очень неприятный.
— Ты трахался с Чайкой? — спросила Аня, снимая туфли.
Глава 19 33 могучих мерга
Да, Аня — девушка с большими странностями. Почему-то важный для нее вопрос она не спешит вывалить как другие дамы. Долго держит в себе и огорошивает им, когда расслаблен и радуешься жизни. Вот что мне сейчас делать? Врать? Но вранье как бы не мой выбор. Почти не мой. И врать — это смотря кому? Только не Ольховской. Хотя она налепила на меня ярлык лжеца с самого первого дня, я ей почти не врал. Немного недоговаривал — да. Но в большинстве с ней я был честен.
— Ань, зачем тебе это? — ответил я на ее вопрос своим, весьма глупым.
— Я спрашиваю. Просто скажи: да или нет, — настояла баронесса.
— Ну… да, — я тоже снял туфли.
— Какое у тебя долгое «ну», — она мотнула головой и прошла в зал, где располагалась ее мастерская и стояла египетская статуя. Уже оттуда добавила: — Сволочь!
Причем в зал она вошла так быстро, что я подумал, уж не со злости ли так, а то спустит сейчас на меня египетскую львицу. Ведь не всегда угадаешь, что у художницы творится в ее творческом уме.
— Аппельсин, ты сволочь! — повторила она. — Ладно, трахайся. Мы же друзья. Где эти блядские сигареты! — она сбросила с полки картонную коробку, порывисто открыла ящик. — Надеюсь, твоя вампирша не начала курить. А то она любит хватать все мое.
— Ань, ну прости, — я подошел к ней, осторожно обнял сзади, опасаясь, что она сейчас вырвется из моих рук.
Не вырвалась. Повернулась ко мне и сказала:
— Да прощаю я. Прощаю… Можешь не заискивать! Не надо лезть со своими «прости» — надоело! Только мне твое отношение неприятно. Очень!
— Я больше так не буду, — произнося эту детскую фразу, я повернул ее к себе и попытался улыбнуться.
— Нет, ты будешь! Ты будешь это делать снова и снова. Не с ней, так с другой. Потому, что ты именно такой, Рублев! И я не собираюсь тебя менять — это не мое дело! — Ольховская поджала губы. — Сегодня можешь переспать с Ириэль, если только она не задушит тебя за такой душевный порыв. Если задушит — это не так уж плохо: мир избавится еще от одного лжеца, — голос художницы дрогнул и бледно-голубые глаза стали влажными.