— Давай поведу, отдохнёшь.

— Да не…

— Поведу, — настоял я. — Могу домой увезти.

— Не, ща легче станет.

Он перебрался на заднее сиденье и лёг, а я уселся на место водителя.

С Царевичем так иногда бывает, это последствия контузии, полученной под Шатоем, когда снаряд из миномёта рухнул рядом с нами.

На первый взгляд, всё обошлось, ведь и речь тогда не нарушилась, и слух остался в норме, и зрение не упало, и даже координация не пострадала, как и всё остальное. Так что даже в госпиталь не отправили, обошлись осмотром в санчасти. Но вот такие головные боли иногда повторялись.

— Да всё спокойно, Андрюха, — сказал он бодрее, лёжа сзади. — Вот Тимка же, опять дерётся, неугомонный. В школе бьют, а он отбивается.

Тот рыжий пацан — его единоутробный младший брат. Мать одна, отцы разные.

Большинство жителей Чечни — брюнеты, но часто встречались и рыжие, вот и сам Тимур, и его отец Султан, отчим Руслана, тоже были такими.

Несмотря на сложные отношения с отчимом, Царевич младшего брата не отвергал, а Тимур в старшем души не чаял и уважал, а раньше, до армии, вообще повсюду ходил за ним хвостиком.

Вскоре Руслан пришёл в себя, но за руль я пока его не пускал. Пока ехал в общежитие, вспоминал Толю Шапошникова — Шопена, ещё одного участника нашей банды, которого я пока не повидал после возвращения.

Внешне он… ну, это как представить типичного солдатика нашей армии из 90-х: тощий, щуплый парнишка, стриженный наголо, в старой грязной форме, который подметает плац, красит траву или строит дачу — вот Шопен именно такой.

В начале службы он так и выглядел, хотя под конец службы немного возмужал и раздался в плечах. Но даже тогда всё равно казался сильно младше любого из нас.

Он сирота, в детдомах чуть ли не с рождения, и это его сильно выделяло. Шопен в армии чувствовал себя почти как дома, и во время боёв не потерялся. Казалось, он с самого детства впитал, что своя группа, стая, команда — важнее всего для выживания, особенно в таких условиях.

Вот и держался. Добывал нам еду, менялся с другими командами, что-то находил, помогал, а мы прикрывали его.

Самовар как-то сказал про него: Шопен нигде не пропадёт — не сворует, так украдёт. Причём вором он не был, у наших никогда не воровал и вещи не трогал, но солдатская привычка захватывать с собой всё бесхозное и всюду находить полезное у него была с самого начала.

Ну, такое у него было детство, ведь с 91-го года на детдома все забили, и во многих местах воспитанникам приходилось выживать, чтобы не загнуться от голода. Он и выживал на улице, побирался, что-то зарабатывал, ещё и умудрялся следить за младшими.