— А по сопатке? — с напыщенной серьёзностью произнёс Славик.

— Базаришь.

Все пожали друг другу руки, постояли. Парни будто не хотели заходить, искали любую причину, чтобы отложить момент.

Ведь и смотреть на него тяжело, и боялись, что он снова спросит, как тогда: «нахрена вы меня вытащили таким? Лучше бы бросили».

— Видел того фраера из пятой, — проговорил Газон, сплёвывая шелуху от семечек, — из-за которого Самовар подорвался. Раньше, сука, косячил и крысятничал, а сейчас так вообще чёрт стал. Так и хромает, ходит. Зато довольный, при бабках. Подойти захотелось, накидать ему, какое он чмо, да он свалил, как меня увидел. Без нас-то там бы его живо в деревянный бушлат приодели… в цинковый, вернее.

— Да забей на него, — мрачно сказал Царевич. — Ссались тогда все, а кинул остальных только он один. Что его вспоминать?

— Пошли, — я махнул рукой и отправился первым, но остановился перед дверью, оглядев всех. — Только без жалости, пацаны, он этой жалости на гражданке уже наелся. И вот от нас он её не ждёт. Ведите себя, как обычно. Как раньше.

В подъезде собралась компания сомнительной молодёжи, пяток парней, которые агрессивно ржали над какой-то шуткой. Но с нами они связываться не решили, даже уступили дорогу. Будто чуяли, кто мы такие и откуда.

Так что спокойно поднялись на пятый этаж, я нажал кнопку звонка, и с той стороны раздался протяжный звонок. Ох, тяжело же его матери тащить его в больницу с тяжёлой коляской через столько ступенек. Надо что-нибудь придумать и помочь.

Открыли быстро.

— Вы к кому? — спросила усталая женщина лет пятидесяти, укутанная в пуховый платок. — Ой, Русик, а я тебя не узнала, — она посмотрела на Царевича. — А вы тоже с ним?

— Мы к Паше, — сказал я. — Сослуживцы мы его.

— Ой, а сейчас чайник поставлю. У меня только к чаю ничего нет. Заходите!

В квартире влажно, на кухне висели недавно постиранные простыни и наволочки. Маленький чёрно-белый телевизор с радиоантенной там включён на всю катушку, показывали «Сам себе режиссёр». Картинка была с помехами. В паре метров от него сидел дед Пашки Самовара, усатый лысый старик в клетчатой рубашке. На нас он даже не посмотрел, а мать Пашки закрыла дверь, и стало тише.

Мы сразу прошли в комнату, где стоял ещё один телевизор, цветной, на котором тоже крутили «Сам себе режиссёр», но здесь не так громко, звук почти выключен.

Самовар сидел в кресле, к нам он даже не повернулся. Допотопная коляска, тяжёлая и неповоротливая, со следами ржавчины на спицах и ободах колёс, стояла у окна. Комната не особо роскошная, обычная, разве что чувствуется женская рука — здесь чисто, на окне стояли цветы, на стене висел пейзаж с зелёным полем. В стенке всё составлено ровно и аккуратно, пыли не видно.