— Ну, если в долг, тогда не страшно, я рассчитаюсь, — небрежно сказал я с видом богатенького племянника, приехавшего погостить к бедным родственникам.

— Я тебе по башке-то как дам! Не посмотрю, цто нацальник.

Тетушка замахнулась сковородкой, и я притих. Все-таки, несолидно, ежели целый начальник отдела ВЧК огребет по башке. Да и больно.

Чем хороша русская печь, так это тем, что можно обойтись безо всякихпримусов, — утвердить на шестке парочку кирпичей, поставить на них сковороду, а яичницу поджарить на лучинках. И скоро передо мной уже стояла замечательная глазунья, вилка и кусочек хлеба. Еще тетка отрезала по кусочку сала.

— А сама-то, тетя Стеша?

Тетка жеманничать не стала, а с явным удовольствием принялась есть яичницу с другого края. Когда с едой было покончено, сковородка убрана, а на кирпичах утвердился чайник, я спросил:

— Ночевать-то оставишь, тетя Стеша?

Может, не стоило бы и спрашивать, а сделать вид, что ничего не случилось, но я знал, что рано или поздно нам с тетушкой придется все вспомнить. И неважно, что она родственница не Олега Кустова, а Володьки Аксенова.

— Володька, не сердись на меня, дуру старую, — снова заплакала тетка и, похоже, собралась опуститься передо мной на колени.

— Тетя Стеша, да ты что? — испугался я, хватая тетушку, и прижимая ее к груди, поглаживая ее по спине, вздохнул: — Если нельзя, так и скажи, пойду я. У меня в гостинице номер есть, заночую.

— Дурак ты, весь в свою матушку-покойницу.

— Почему я дурак, да еще и матушку? — удивился я.

— Упрямый, потому цто, а понять не можешь.

Тетушка прорыдалась, отсморкалась и уселась напротив меня.

— Вовка, ты же цекист, сам все должен понять, —

— Помню, — грустно усмехнулся я. — И про то, что у меня руки в крови, и перед соседями стыдно, что племянник чекист.

— Нет, ну ты тоцно дурак, — вздохнула тетка. — Я ведь, когда тебя выгоняла, из-за тебя и старалась.

— В каком смысле, из-за меня?

— Я же ведь в церковной двадцатке состою, в нашей церкви, древлеправославной, — горделиво заявила тетушка.

— Какой? — не понял я.

— А к той, к которой мы всегда принадлежали. Открылась у нас, аккурат в восемнадцатом, когда ты в цекисты пошел. Можно нынце в единоверцескую-то церковь и не ходить, своя есть.

До меня стало понемногу доходить. После отделения церкви от государства, храмы становятся общенародной собственностью, а юридическим лицом, заключающим договор аренды с городским исполнительным комитетом, на использования помещения для богослужебных нужд граждан, являются «общины» — двадцатки. Они же нанимают на работу священнослужителей. Значит, в Череповце теперь появились вполне официальные старообрядцы, да еще и со своей церковью?