— А сколько у нас в городе церквей теперь? Ваша, древлеправославная, а еще какие?

— Вот, наша, что на Покровском кладбище, — принялась перечислять тетушка, загибая пальцы, — потом «никонианская» — это в бывшем подворье Леушинского монастыря, на Воскресенском проспекте, есть еще две обновленческие — Воскресенская и Троицкая, только там они друг с другом собачатся, не пойми — одна церква, или разные, а в Благовещенском храме какие-то баптисты ныне.

— Это, что получается, на наш городок, аж пять разных конфессий?

— Кунфессия? — не поняла тетушка.

— Конфессия — это религия, или особенность вероисповедания. Вон, как вы и «никонианцы», или, если мусульмане, или иудеи.

— А, так есть еще синагога, — подхватила тетка. — Они под молельню старую баню приспособили[1].

— А евреи-то у нас откуда? — удивился я.

— Так кто их знает? — пожала плечами тетка. — Ну, появились и появились. А люди хорошие, работящие. Вон, акушерка теперь есть, двое зубных врачей. Пойдешь по Воскресенскому — ну, щас-то Советский проспект, там вывески — и граверы, и фотографы[2]. Все с обхождением, люди грамотные.

— Ясно, — хмыкнул я, хотя ничего мне было не ясно. Откуда столько конфессий в крошечном городе, и зачем их столько?

— Мы ж, поцитай, со времен протопопа Аввакума своей церкви ждали, как мне в двадцатку-то не пойти? А за тебя испугалась — я-то ладно, старая уже, а как начальство узнает, что у тебя родная тетка в церковной двадцатке? Знаю, цто коммунистам-то в бога верить нельзя. Ну, сейцас-то все перемешено, а все равно — прознают, цто ты у тетки квартируешь, цто скажут? Всяко уж по головке-то не погладят, да еще из цека выпрут.

Тетушка встала, подошла ко мне, обняла и прижала к себе. И мне отчего-то стало спокойно, словно в детстве.

— Эх, Вовка, у меня же кроме тебя никого нет. Знаешь, сколько я слез пролила, когда тебя выгнала? Но думала, что сам все поймешь, догадаешься. Мне-то ведь цто, я свое отжила. Ну, ты-то всегда нехристем был, как батька твой покойный, что с вас взять? Я уж и так за тебя молилась. А потом, когда ты в больнице лежал, пораненый? Я ведь к тебе много раз ходила, а эта, сучка твоя, Капка, меня не пускала. Мол, нельзя Вовочку волновать. У, стерва, убила бы ее.

— Так убивать-то зачем? — хмыкнул я. — Может, она как лучше хотела?

— Как лучше… Знаешь, цто она мне заявила? Мол — когда твой Вовка выздоровеет, мы поженимся, дети пойдут, тогда придется тебе, тетка, с дома съезжать.

Интересные подробности. Мне она про это ни словечка не сказала.

— Что-то она заговариваться стала, — покачал я головой. — Жениться обещал, врать не стану, так она меня на слове поймала. Пошутил неудачно, а Капитолина-Полина рада-радехонька. Она ведь тоже поранена была, беляки били, жалко мне стало девку. Да и то, жениться я обещал, как война кончится. А про дом, про детей, а уж тем более, чтобы ты из своего собственного дома уходила, у нас и разговоров не было.