власть как доказательство собственной значимости и что именно эта зависимость от доминирования привела к нажатию кнопок, после которых планета стала непригодной для жизни. Под портретами Основательниц повторялась формула о спасении, и её произносили с такой регулярностью, что она постепенно начинала звучать внутри, как ритм дыхания, и девочки слушали, не перебивая, потому что перебивать означало сомневаться, а сомнение не поощрялось. Мара сидела всегда прямо, её взгляд скользил по диаграммам, и когда речь заходила о распределении ресурсов или механизмах контроля, она слегка наклонялась вперёд, словно уже мысленно занимала место внутри этой схемы, примеряя роль той, кто будет не просто подчиняться, но управлять. Для неё система переставала быть ограничением и становилась возможностью, инструментом, который при правильном использовании открывает доступ к влиянию, а в её ответах звучала уверенность, будто она знала правильные формулировки. Ева слушала так же внимательно, как и все, старалась не отвлекаться и вовремя поднимать глаза на экран, но её мысли всё чаще возвращались туда, где под матрасом лежали фотографии, книжка без обложки и маленький чёрный носитель, который она доставала только ночью, когда корпус засыпал и шаги дежурных становились редкими. Она подключала его осторожно, убавляла звук почти до шёпота и ложилась на бок, прижимая к уху подушку, чтобы музыка не вышла за пределы комнаты, и тогда начинала звучать колыбельная. В эти минуты Ева вдруг чувствовала, как внутри становится свободнее, словно стены комнаты раздвигаются и появляется воздух, наполненный чем-то живым. Музыка текла спокойно, без резких переходов, и в ней было столько заботы, что у Евы сжималось горло, и она ложилась на бок, прижимая к груди подушку, представляя маму, которая поёт ребёнку, не глядя на часы и не сверяясь с протоколами. Слёзы подступали неожиданно, и Ева замирала, боясь всхлипнуть, утыкалась лицом в подушку и позволяла себе плакать совсем тихо, так, как будто плач был ещё одной тайной, которую нельзя раскрывать. Она не всегда понимала, почему плачет, но чувствовала, что в этой музыке есть что-то родное, что-то, что должно быть частью её жизни, но почему-то оказалось спрятанным и запрещённым. Иногда она брала бабушкину книгу и читала её, медленно, водя пальцем по строкам, потому что слова там жили иначе, чем в учениях Корабля, – они не объясняли, не приказывали и не распределяли роли; они просто рассказывали о людях, которые любили, скучали, ждали друг друга, ходили