дни начали складываться по другому расписанию, где не было уроков истории и формул благодарности, а были сигналы подъёма раньше общего времени, жёсткие нормативы и отмеренные паузы между нагрузками. Его больше не вели через галерею портретов, его маршруты пролегали по нижним уровням, где потолки были выше, стены – без украшений, а воздух – суше и холоднее, потому что в спортивном секторе всё подчинялось движению. Под куполом тренировочного зала свет падал ровно, без теней, и пол был размечен линиями, по которым нужно бежать, не сбиваясь, не оглядываясь, не сокращая дистанцию. Инструкторы не повышали голос, но их команды звучали чётко и без вариантов, и каждый результат сразу фиксировался в журнале, где рядом с номером стояли цифры: скорость, пульс, коэффициент выносливости, процент восстановления. Его учили падать так, чтобы не ломать запястья, учили вставать без поддержки, учили держать удар и не закрывать глаза, когда на него шла тень противника. После тренировок его не отпускали в жилой сектор, а направляли в медицинский блок, где всё было белым и безликим, где запах антисептика перебивал любые другие, а аппараты гудели ровно и безэмоционально. Под холодным светом сканеров его укладывали на узкую платформу, фиксировали показатели крови, измеряли уровень гормонов, отслеживали реакцию нервной системы, и каждый раз врач отмечал в планшете изменения, словно речь шла не о мальчике, а о механизме, требующем калибровки. Ему вводили препараты, объясняя, что это необходимо для стабилизации эмоциональных всплесков и повышения концентрации, и после инъекций мир становился чуть более приглушённым, как будто кто-то убавлял громкость внутри головы. Иногда он замечал, что усталость приходит быстрее, но проходит тоже быстрее, а чувства становятся короче и менее яркими, будто их подрезают по краям. Каждый день он слушал одно и то же. «Двести двадцать второй, на стартовую позицию», – говорили утром, и он занимал место в первой линии; «Двести двадцать второй, к аппарату» – и он шагал к платформе, не задавая вопросов; «Двести двадцать второй, повторное измерение» – и он протягивал руку, глядя в одну точку перед собой, чтобы не встречаться глазами с отражением в стекле. Ева не видела этих процедур, но ощущала перемены в нём через редкие взгляды, перехваченные на расстоянии, и в этих взглядах было что-то отстранённое, как будто между ними выросла прозрачная перегородка. Девочек учили контролировать эмоции, мальчиков – подавлять их, и всё это происходило под одним небом Корабля,