— Конные аркебузиры? — увидев в моей руке винтовку, догадался один из них, сидевший лицом к двери, обладатель большой лысины и длинной рыжей бороды, из-за чего казалось, что волосы с головы стекли на подбородок и скоро шлепнутся на каменный пол.

— Да, — ответил я.

— Садись, поешь, — пригласил он. — Сейчас баба еще сварит.

— Не хочу пока. Может, позже, — отказался я.

— Если к тому времени что-нибудь останется! — с набитым ртом весело заявил второй с русыми усами, кончики которых были загнуты вверх, и массивным небритым подбородком и, будто произнес что-то очень смешное, заржал, выбрасывая изо рта недожеванные волокна куриного мяса.

Судя по отсутствию реакции сослуживца, только один человек во всем их отряде не понимает, насколько его шутка тупые.

— Хозяин, есть проход из дома на чердак? — спросил я на итальянском языке.

Супруги напряглись, будто спросил, кого из них убить первым?

— Нет, мы туда не лазим, там ничего нет, — после паузы произнес муж.

— А мне ничего и не надо. Оттуда обзор будет хороший, — сказал я и потребовал: — Приготовь лестницу, поднимусь туда.

— Нет ее, забрали ваши, — торопливо молвил он.

Я понял, что чувак врет, грозно рявкнул:

— Так найди быстро! Иначе твоя жена сейчас станет вдовой!

— Принеси, — тихо шепнула она, помешивая варево в котле большой деревянной ложкой с длинной рукояткой.

Хозяин дома нашел лестницу минут через десять, приставил к стене дома возле чердачной дверцы. Она была сколочена без гвоздей из двух толстых брусьев и вставленных в пазы перекладин. Обычно длинные лестницы держат вне помещений, из-за чего покрыты слоем пыли, а эту кто-то протер недавно. Не думаю, что хозяин дома позаботился обо мне. Я прихватил топор, чтобы сделать отверстие, если нет окошка с дальней стороны. Перекладины были гладенькие. Видимо, лестницей часто пользуются. Когда открыл дверцу на двух кожаных петлях, из чердака сильно пахну́ло пересохшей соломой, слой которой был сантиметров двадцать, и мочой или мышиным пометом. Помещение было низкое. Вдобавок приходилось нагибаться, чтобы пролезть под брусьями-ригелями, потемневшими от времени. В дальнем конце в правом углу лежал ворох тряпья, накрытый шерстяным одеялом. Сейчас бедняки пускают в дело любой клочок материи, а тут такое расточительство. Я наклонился и потыкал хвостом топорища. Под одеялом лежал, как я подумал, сын-подросток, которого спрятали здесь от беды подальше.

— Вылезай, — приказал я на итальянском языке.

Оказалось, что заныкали дочку лет тринадцати-четырнадцати с густыми черными волосами, придававшими шарм ее простенькому личику. Выбравшись из-под одеяла, она испуганно уставилась на топор в моей руке.