Японская нация славится умением скрывать эмоции.

…Вновь кружение друг против друга. Или враг против врага — так будет правильнее. Глаза Сётоку, маленькие, утопленные в подушки из жира, выражали презрение. После первого удачного броска он словно расслабился. Перестал видеть во мне противника.

Теперь я для него был просто добычей. А с добычей можно поиграть. Растянуть удовольствие.

Я сделал глубокий вдох.

Чтобы поразить Сётоку, мой удар должен быть очень точен. Короткий клинок должен пробиться через защитный пояс, через горы жира и мощные мускулы под ними: чтобы держать вертикально такую тушу, у него должны быть стальные мускулы…

И я видел несколько возможностей поразить его быстро, эффективно и беспощадно. Сётоку действительно открывался слева, да и нагината в его правой руке двигалась не в пример ловчее, чем в левой…

Но для этого мне нужно подобраться к нему очень, очень близко — на самом деле, вплотную.

И это большой риск: Сётоку — мастер контактного боя, я могу просто не успеть нанести свой удар…

Однажды, находясь на задании в одном из сельскохозяйственных миров, мне довелось увидеть, как режут свиней.

Обычно это делали специально обученные люди.

Остальные — те, кто откармливали животных на мясо, не решались совершить убийство самостоятельно: свиньи были огромными, каждая в полторы тонны весом.

Так вот: у специалистов были длинные и узкие прямые ножи, клинок каждого превышал восемьдесят сантиметров.

И большинство действовало просто: пока несколько дюжих мужчин держали опутанную верёвками свинью, специалист просто перерезал ей горло. Одним длинным скользящим движением, выпуская реку крови в подставленное ведро.

Но был там один умелец…

Он никого не просил держать животное. Войдя в загон, он выжидал. Зверь успокаивался, привыкал к его запаху… И подпускал совсем близко.

И вот тогда убийца наносил один-единственный удар.

Подойдя со спины, он вонзал нож под лопатку, доставая до самого сердца.

Это было куда милосердней, чем перерезанное горло: животное не билось в агонии, чувствуя, как утекает кровь из жил, а погибало мгновенно, не успев понять, что происходит.

Но выглядело это куда более зловеще.

Тогда меня поразила точность, с которой действовал убийца. Он никуда не торопился. Не играл на публику. Он приходил, делал своё дело — не доставляя животным лишних страданий — и уходил, забрав весьма солидный гонорар.

Сётоку был похож на кровавого мясника. Я заметил в его глазах ту жажду, о которой говорила Любава. Он ХОТЕЛ причинить боль.

А я? Хочу ли я его убить? Жажду ли увидеть его закатившиеся глаза, бьющиеся в судорогах ноги? Пожалуй, нет.