Топот сотрясает дохё, принц Фудзивара ломится, как носорог, и я легко ухожу из области поражения. А потом, повинуясь мимолётному порыву, даю ему пинка под зад…

Удар не столь сильный, сколько унизительный. Сётоку его почти не чувствует, но притормозив у кромки круга, замирает ко мне спиной.

Тут же разворачивается, и наклонив голову и растопырив руки — древко нагинаты зажато в кулаке, на отлёте, — идёт на меня.

Больше он медлить не станет. Время игр закончилось.

Принц полон решимости. Мой пинок, вместо того, чтобы вывести из себя, привёл его в разум.

Теперь Сётоку похож на расчётливого хищника, почуявшего добычу. Он весь блестит, покрытый плёнкой скользкого пота, и источает почти удушающий смрад.

Когда я уклоняюсь от его смертоносных объятий, он отбрасывает нагинату, и ловко присев, делает мне подсечку.

Я падаю на спину, и он наваливается сверху всей тушей, погребая меня под горами потной и горячей плоти…

Животом Сётоку выдавливает воздух у меня из груди, руки его обхватывают мою шею, ноги наши перепутываются, и ткань брюк спелёнывает их в единый кокон.

Мне конец.

Рёбра трещат, воздуха не осталось, перед глазами плывут яркие пятна… Голова откинута назад и в сторону — последним усилием я отворачиваюсь, чтобы не видеть злобных и торжествующих глаз Сётоку, чтобы не чувствовать его смрадного дыхания.

И в этот последний миг глаза мои натыкаются на другой взгляд. Жгучий, яростный, полный надежды.

Лицо Любавы словно растёт, приближается, и вот оно заполняет всё пространство передо мной. Губы её шевелятся. И я улавливаю одно и тоже повторяющееся слово:

— ВСТАВАЙ, ВСТАВАЙ, ВСТАВАЙ…

И я повинуюсь этому беззвучному шепоту, как набат, стучащему в моей голове. Ему нельзя не повиноваться. Он словно бы верёвками опутывает моё тело, и выдёргивает его из-под потной и скользкой туши.

А дальше моя рука с зажатым в ней танто действует самостоятельно.

Она поднимается… И опускается, целя в спину Сётоку, точно под лопатку. Но в последний миг, когда — я это почувствовал — остриё должно пронзить его большое сердце, кисть руки отклоняет лезвие, и оно проходит вскользь, оставляя глубокий, но почти неопасный разрез.

В тот момент, когда я вытаскиваю танто, туша Сётоку содрогается. Он пытается подняться, привстаёт на руках… И с грохотом обрушивается на пол.

Из отверстия в спине, совсем небольшого, не шире трёх сантиметров, выползает чёрная струйка крови.

Миг я стою над ним, слушая, как бьётся в груди собственное сердце, а потом делаю шаг назад. Обвожу взглядом толпу…

Хатамото стоят неподвижно. Мне кажется, взгляды гвардейцев прикованы к телу поверженного господина. Но за деревянными масками шлемов не видно, куда они смотрят на самом деле.