Едва он покинул место возле турели, как за ней раздался взрыв. Видимо, второй снаряд попал чуть ниже борта и сдетонировал от соударения с механизмами паровоза. Пол над взрывом вспучился, выпустив сквозь щели дым и огонь, и опал почти без повреждений. Максим опустил рычаг в крайнее положение, позволяя пару разогнать машину. Пули, выпущенные из вражеского ПКМа, поднимали фонтаны угля, раскидывали поленья, визжали, ударяясь о броню.
Наступил кратковременный момент, когда боль из острой фазы перешла в тупую, создавая иллюзию облегчения. Организм выплеснул в кровь собственную анестезию, создающую еще и чувство расслабленной отстраненности. Максим лег на спину, отпустив ситуацию полностью на волю судьбы. Ему совсем не хотелось больше воевать. В настоящий момент ему хотелось лежать не двигаясь, и смотреть на небо, далекое, чистое, прохладное, безмятежное небо, меняющее с каждым мгновением голубую палитру на розовую. Максим уже решил, что потеря крови привела к зрительным галлюцинациям.
Прислушался. Звук вертолета пропал, прекратились удары пуль о борта платформы. Чтобы подняться, Максиму пришлось здорово напрячься. Сказывалась боль, отдающая в плечо при каждом движении и слабость, провоцирующая безразличие. Он сел, огляделся. Паровоз несся на всех парах, накрывая его черным дымом. Максим прополз вперед, раздирая колени об уголь, валяющийся на полу. Добрался до котла и, хватаясь здоровой рукой за борт, сумел подняться.
Впереди, прямо на их путях, стоял состав. Тормозить было уже бесполезно. Максим подумал о том, чтобы вывалиться за борт до столкновения, но решил, что погибнет в любом случае, или еще хуже, покалечится, но не умрет сразу. Он закрыл глаза, представив Машу и Веронику, мысленно прося у них прощения за свою гибель. Жена в его воображении плакала, а дочь смотрела не отрываясь изумрудно-зелеными глазами, в которых он чувствовал сверхъестественную силу.
Удара все не было. Максим открыл глаза и увидел, что впереди больше нет никакого состава. Вернее, он был, но очень далеко впереди. В этот миг до него дошло: розовое небо — это не галлюцинация, а аномалия, подобная той, что случилась в деревне ретрансляторов, из которой они не могли сбежать. Максим, превозмогая боль, кинулся, насколько это было возможно в его состоянии, к рычагам управления. Разъединил трансмиссию от двигателя и включил тормоз. Платформа, мелко дрожа всем корпусом, начала останавливаться.
Силы покинули Максима в момент, когда паровоз остановился. Он опустился на пол, лег, блаженно вытянув ноги, и впал в беспамятство. Очнулся вскоре от жуткого мата, исторгаемого осипшей глоткой Николая. Командир бронепоезда скидывал лопатой за борт горящий уголь. Максим сделал попытку подняться, заранее чувствуя, что сделать это будет непросто. К собственному удивлению он отметил, что боль не настолько сильна, чтобы препятствовать движению.