Я быстро набросал на листе: «Психически здоров. Рекомендовано разъяснение медицинских процедур лечащим врачом».

— Держите, Геннадий Петрович. Возвращайтесь к нему и скажите, что психиатр подтвердил вашу вменяемость. И что КТ вы сделаете здесь, в диагностическом отделении, если он соизволит записать вас на очередь.

Воронин поднялся, аккуратно взял листок и посмотрел на меня с каким-то новым, почти суеверным уважением.

— Спасибо, доктор. Извините, что наорал. Просто… достали они. Относятся как… Как к мебели! — выдал он.

— Всего вам доброго, идите к своему доктору, — кивнул я. — И спину берегите.

Когда дверь за ним закрылась, я взглянул на Полину. Она уже держала наготове следующую карту.

— Психиатр теперь как справочное бюро, — усмехнулся я. — Один-ноль в нашу пользу, Татьяна Ивановна. Кто там следующий в списке «неадекватов»?

Хотя что-то мне подсказывает, что настоящих неадекватов там будет немного. Тот же Воронин — вполне адекватный человек. Просто эмоциональный. И на эмоции его вывели намеренно.

Очередь за дверью превратилась в гудящий улей, но я только вошёл во вкус.

— Полина Викторовна, заведите отдельный журнал, — бросил я, не отрываясь от очередной карты. — Назовём его… «Реестр деонтологических ошибок и диагностической лени». Или просто — журнал косяков. Будем записывать каждого направленного к нам пациента.

Больные шли плотным строем, и каждый второй оказывался не психически больным, а просто «неудобным».

Зашёл пенсионер, которого прислали из-за «навязчивых идей». Выяснилось, что он просто три недели просил выписать ему льготный рецепт, который терапевт ленился забить в базу. А он, вообще-то, по всем документам имел полное право получать это лекарство бесплатно. Оно ему остро необходимо.

Следом появилась дама с «повышенной тревожностью». Оказалось, что терапевт, на этот раз какая-то протеже Коротковой, так напугала её латинскими терминами в анализах, что женщина не спала три ночи. Я пока не знаком с этой специалисткой, но ситуация мне ясна — врач просто не соизволила объяснить пациентке, что у неё в анализах — норма.

Но моим фаворитом сегодняшнего дня стал некий Смирнов. Тихий, интеллигентного вида мужчина, которого Рудков прислал с пометкой «преследование медицинского персонала в нерабочее время».

— Доктор, ну я же просто хотел уточнить дозировку! — оправдывался Смирнов, тряся телефоном. — Он мне сам номер дал, а теперь не отвечает. Заблокировал. Я ему в мессенджер пишу, а он меня — к вам!

Я заносил всё это в журнал с дотошностью палача. Терапевты просто сбрасывали мне своих «раздражителей», нарушая всё, что можно — от врачебной этики до элементарных правил вежливости. Но я уже понял, что могу получить из этого выгоду. Холодный гнев превратился в идеальное оружие.