Глава 50
Удушливые клочья тумана лезут в нос и рот, забивая дыхательные пути и, кажется, насильно пролезая в лёгкие. Их склеивает вязкой субстанцией, и я не могу сделать полноценный вдох. Меня лупит паникой, сбивая с ног. Наверное, так ощущает себя утопающий, глотая вместо воздуха воду. За рёбрами горит, в глотке печёт, из глаз брызжут слёзы.
С глухим хлопком отрываюсь от своего корчащегося в судорогах тела и с ужасом смотрю как синеют губы, как бледнеет лицо и в немом крике искажается рот.
«Почему?» — шепчу бестелесными губами, наблюдая за последними секундами такой короткой жизни.
Ради этого меня вырвали из моего родного мира и вбросили в депрессивный мирок? Чтобы убить сразу, как только я начала входить во вкус?
Меня подхватывает ветром и уносит в серый туннель, где в конце пульсирует белая точка. С приближением она увеличивается, и сквозь мутную пелену просвечиваются контуры вполне современной комнаты. Вываливаюсь туда и прозрачной тряпочкой прилипаю к потолку.
Помещение очень смахивает на мою спальню. Вроде моя, но обстановка сильно изменилась. Мебель благородного венге сменила ламинированная белёсость и зеркала, вместо строгих портьер цвета чёрного кофе парчовое безобразие с золотом. Прямо перед носом пошлый абажур бордового цвета, как будто его позаимствовали из публичного дома, и круглая кровать под стать ему — чёрный шёлк и золото. А на ней…
Вижу Жорика, устало распластавшегося на смятой простыне. В одной руке сигарета, другой обнимает Ленку из ларька с зеленью. Оба потные, запыхавшиеся — явно не цены на петрушку обсуждали.
— И чего нам ещё кроме квартиры досталось от жирной коровы, котик? — с пошлой хрипотцой изрыгает любительница отменной говядины. Где рыхлый Жорка и мясо, нагулянное в предгорных лугах Новой Зеландии? И кого эта худосочная вобла назвала жирной коровой?
— Рынок, акции птицефабрики и лямов двадцать, половину которых придётся отдать нотариусу, провернувшему схему с завещанием, — стряхивает Жорик пепел в мою любимую чашку из дорогущего сервиза. — И ещё задрипанная дача, которую надо будет сразу продать, как только вступлю в права. На ней жила Женькина старуха, пока не померла.
«Хорошая дача, урод!» — рвётся изнутри, но звука не выходит.
Добротный дом, ухоженный участок, плодоносящий сад. Мама любила её до последнего вдоха, поэтому я не решилась продать загородную недвижимость. Думала, что будем с Жориком коротать на ней старость. А теперь эта паскуда наложит на всё свои грязные лапы.
Как? Разве можно подделать завещание? Это же карается законом. Видимо, за деньги можно всё. До противного обидно. Не так уж и любил меня Жорик. И его ласковое «беляшик» всего лишь ради долбаного бабла.