Но он будет ругаться, что она в такое место пришла.

Сама разберусь. Это моё дело.

Джереми щёлкнул пальцами, поманил кого-то.

Рядом появилась девушка.

Одетая. Топик, короткая юбка, открывающая сильные ноги танцовщицы. Прозрачные, словно изо льда, туфли на шпильках.

Темноволосая, полногрудая.

Глаза томные, движения неторопливые.

Подошла, выдула розовый пузырь бабл-гама.

— Новенькая?

— Давай, быстренько расскажи ей, в чем дело, стажировка по минимуму. Для начала выпусти к кому-нибудь из тихих…

Полчаса спустя она вышла в зал.

Прозрачные туфли, которые ей оставила сменщица, чуть жали.

Хотелось прикрыться, но Жасмин — темноволосая начальница, сказала, что нельзя.

— Тебе за что платят-то? Чтоб мужики пялились. Вот и делай, чтоб пялились. Остальное — по отдельной таксе, сначала меня звать будешь.

Сердце бухало.

Она упрямо тряхнула головой, услышала голос проповедника из телевизора.

— Господь дал каждому из нас великий дар — тело, которым мы можем распоряжаться сами и зарабатывать им деньги. Что бы вы ни делали, вы делаете это своим телом, значит, это деяние благословлено господом и служит славе его и вашему заработку! Нет постыдного в трудах телом своим!

Она приободрилась и выпрямилась.

Пусть пялятся.

* * *

Может, и стоило трахнуть ту официантку, размышлял Хуц-Ги-Сати, наблюдая, как мрачные мужики в засаленных комбинезонах на голое тело сноровисто выгружают коробки из его фургона.

Вид у них был такой, что он время от времени незаметно трогал внутренний карман жилета. Пушка была там.

Честно говоря, большой уверенности это не придавало.

Адрес оказался бетонным боксом на окраине городка.

Город выглядел так, словно по нему сначала прошлась эпидемия чумы, потом война, и всё это заполировали зомби-апокалипсисом.

Большая часть лавчонок, что когда-то располагалась на первых этажах трёх и четырёхэтажных зданий с плоскими крышами, была заколочена, или закрыта железными щитами. Судя по ржавчине на щитах и слоям граффити, заколотили их много лет назад.

Индеец обратил внимание, что граффити были выцветшие, значит их и дожди поливали, и солнце палило.

И никто не подновил.

Почему-то это насторожило и испугало его сильнее всего.

Он-то хорошо знал, что каждое граффити — это знак, которым местное городское племя метит свою территорию. За ними следили, каждый символ перекрытый другим, означал войну на улицах.

Здесь и этого не было.

Значит, город умирал.

Светофоры не работали даже на центральной улице, даже у площади, где находилась мэрия. Так что ехал он медленно, глядел по сторонам.

За всё время ему попалась лишь парочка тонкошеих нездорово губошлёпистых пацанов, проводивших его равнодушными, но цепкими звериными взглядами.