Читал всё больше по истории. Не совсем старой, а века с XIX, чтобы понимать, что там происходило и что сейчас творится.

Хотя, конечно, хмыкал и думал, что русские врут.

Но врали они умело и красиво.

А всё равно, читать-то другого ничего не было.

Если решил устраиваться где-то, надо хоть понимать, что к чему.

Около полуночи машины разъехались, погас свет.

Потом в пассажирскую дверь постучали.

* * *

Словом, съехались они.

Рассчиталась Маша, да и приехала к нему.

На автобусе.

Ну а что — родных никого, это она ему ещё в первую ночь рассказала, когда лежали они на койке в задней, жилой части «Медведя».

— Тут уютно, я и не думала, что ты такой, — она заворочалась, прижалась к нему вплотную.

С любопытством смотрела на шторку с тлинкитским узором, маленький холодильник, из которого он достал бутылку холодной минералки, лампочку в оранжевом колпачке с красными разводами.

Удивлённо хмыкнула, когда увидела полочку с книгами. Провела пальцем по корешкам.

— Какой такой? — он рассеянно ворошил её густые волосы, и было ему непривычно хорошо и спокойно.

— Ну, я думала, у тебя над сиденьем иконка будет, многие Николу вешают. А тут, — она похлопала по стене у изголовья, — девки с сиськами, парни такие картинки от «сашов» (от САСШ) таскают.

Его неприятно кольнуло, но он постарался, чтобы голос шутливо звучал:

— И много ты кабин повидала?

Она приподнялась на локте, глаза стали тёмными, мрачными, чисто ведьма из старых легенд.

— Мало. Понял?

И резко встала.

Засобиралась.

Хуц-Ги-Сати сжал её запястье. Так, чтоб не слишком сильно, но показать, что просто так не отпустит.

— Ты обиделась, что ль?

— Просто пора мне.

Словом, едва уболтал.

Не хотел, чтоб она ушла.

Осталась.

Потом, разревелась, он утешал, как мог, потом говорила.

Неприкаянная она оказалась.

Жили неплохо, отец на лесопилке работал, мать поварихой, знать, потому её всё к кухням да трактирам и тянет.

Пока не оскользнулся отец, да так, что жилу на бедре ему перерубило.

— Тут вон, — она качнула коленом в сторону, рукой к бедру потянулась.

Хуц-Ги-Сати перехватил руку:

— Дура, на себе не показывают!

— Ой, да ладно тебе, — но показывать не стала, — так рубануло, что он за минуту весь и вытек.

Она вздохнула и дальше говорила с тем отстранённым безнадёжным спокойствием, что Хуц-Ги-Сати не раз встречал на маленьких заброшенных фермах, да городках у закрытых рудников в старом мире. Здесь тоже бывало. Но всё больше у старух, почему-то любивших сидеть у церквей да погостов.

Тьху ты, мысленно сплюнул он, «старый мир», «погост» — словечки этого мира всё чаше сами всплывали в мозгу. Даже на своём родном языке думать приходилось с усилием.