Сраный демон использовал какой-то нейротоксин.
—Вкусный… ужин…
Прямо в центре массы Морфера, постепенно сбрасывающей обугленные слои и обнажая новенькие, розовые образования, открылась огромная пасть. Настолько большая, что легко могла бы проглотить мотоцикл Дума.
Тот, как-то отстранённо, задумался на тему, где мог оставить железного друга.
Около Шхуны?
Интересно, Диглан позаботиться о Харлее? Хотя нет, с этого старого зэка фиг чего возьмешь. Остается надеяться только на Вишенку.
На Вишенку и на…
— А свинца сожрать не хочешь, отрыжка Грани⁈ — Алекс выхватил из-под пиджака уже успевший стать родным серебристый Дигл. Он взвел курок и уже вдавил было спусковой крючок в скобу, как из демонической пасти высунулся язык.
Шершавый, чем-то похожий на кошачий, он с силой душащего питона обвился вокруг кисти Алекса и, выдернув уже родной Дигл, утащил его внутрь пасти.
Морфер закрыл свой хавальник и, будто сухариком, захрустел безвременно ушедшим огнестрелом.
— Нет! Уилсон! — в ужасе выдохнул Алекс. — Уилсон!
—Уил…сон? Чей… сын? — спросил демон.
— У матери своей спросишь, погань, — сплюнул Дум. — кстати, передавай ей привет, ублюдок.
Дум продемонстрировал свою татуировку на языке Фае. Дрянь, выбитую на его среднем пальце левой руки.
Демон опешил на мгновение.
На то самое мгновение, которое потребовалось Грибовскому.
Эспер, еще недавно отнесший О’Хару куда-то за угол, одним прыжком преодолел, без малого, десяток метров коридора и, еще в полете, обнажая одинец, обрушил адамантиевую железяку на спину демона.
Взрыв плазмы, вихри хаотической магии и шипящая слюна, кислотой обжигавшая все, до чего касалась — вот и все, что осталось от грозного демона-офицера.
— Фу, мля, — Алекс встряхнул ладонью и пылавшая перед ним красная пентаграмма, похожая на щит, исчезла. Слизь, налипшая на неё, улетела в противоположную стену, которую мгновенно проплавила вплоть до адамантия.
— Ты ведь знал, что я вернусь за тобой, да? — ухмыльнулся Грибовский.
Он вонзил меч в пол и оперся на него. Видимо поляка заботила сохранность казенного имущества Гвардии еще меньше, чем самого Алекса.
— Ты светлый, — пожал плечами Дум и, не гнушаясь протянутой руки Грибовского, поднял на ноги. — а значит, очень предсказуемый.
И, как недавно выяснил Алекс, не только светлые бывают предсказуемы в своей жадности до всеобщего блага, добра и справедливости.
Темные, в целом, ничуть не лучше. Только с другого конца…
— Уилсона, блин, жаль, — Алекс пнул мыском туфель то, что осталось от пистолета.
— Ты уже имя ему успел дать? — удивился поляк.
— Имя? Серьезно? А как же — Изгой?