Мои вчерашние последователи, эти идеальные, послушные солдаты Веры, теперь с пеной у рта и безумием в глазах пытались добраться до меня, плюясь отрывками проповедей и обвинениями в предательстве.

Именно это зрелище — аристократов и военных, сходящих с ума с криками о чистоте, — и стало самым веским доказательством для всех собравшихся.

Лица офицеров, сначала выражавшие сомнение и нерешительность, теперь стали жесткими и холодно-решительными. Приказ прозвучал сам собой, вырвавшись из глотки одного из капитанов:

— Обездвижить их! Всех! Наручники! Немедленно, пока не покалечили друг друга!

Солдаты действовали быстро, слаженно и без лишних церемоний. Они валили моих бывших соратников на грубые деревянные нары, с силой заламывая им руки за спину.

Знакомый, леденящий холод металла снова смыкался на их запястьях. Только на этот раз — не как оковы пленника, а как смирительная рубашка для безумца, необходимая мера, чтобы они не навредили ни себе, ни окружающим.

Ко мне подошли двое легионеров с такими же блестящими наручниками в руках. Я видел мгновенное колебание в их глазах — я был тем, кто рассказал о проблеме, так что как будто бы меня вязать не было смысла, но я же был и одним из заложников, и мое имя не было застраховано от общих подозрений, особенно после этой вспышки коллективного безумия.

Я встретил их взгляд и спокойно, без вызова, протянул руки вперед, ладонями вверх, демонстрируя полную готовность подчиниться.

— Я понимаю. Делайте, что должны. Порядок есть порядок.

Сейчас важнее всего было выглядеть лояльным, адекватным и понимающим ситуацию. Я знал, что как только первоначальная суматоха уляжется и ситуация прояснится, меня первого и отпустят.

Один из легионеров, молодой парень с серьезным лицом, уже взял мою руку, его пальцы были твердыми и уверенными. Второй, постарше, поднес блестящие манжеты, готовясь их защелкнуть.

В этот момент из группы высокопоставленных офицеров, молча наблюдавших за всей сценой с каменными лицами, медленным, властным шагом вышел человек.

Он был очень высок и могуче сложен, его латы, покрытые тонким, почти незаметным слоем уличной пыли, не скрывали мощи его широких плеч и глубокой груди. Его лицо, испещренное старыми шрамами и глубокими морщинами, дышало холодной, безразличной ко всему суровостью, которая бывает только у людей, отдавших жизнь служению и видевших все.

— Оставьте его, — сказал он. Его голос был именно тем, что я слышал все эти дни снаружи — низким, властным, выкованным из стали и не терпящим возражений. Легионеры мгновенно отскочили, как ошпаренные, отпустив мои руки и вытянувшись по стойке «смирно».