К Джейн меня привёл Гонсалес. При всей его показной легкомысленности он умел открывать нужные двери.

— Я поеду с вами, — добавил он тогда как бы невзначай.

Плата за знакомство оказалась символической. В «Pareto» у него не было реальных обязанностей — скорее статус свободного наблюдателя.

Джейн включилась в работу с первого дня. В её голосе звенела энергия, а от лёгких цитрусовых духов тянуло прохладой.

— Начнём с распространения «случайных встреч». Люди инстинктивно испытывают симпатию к знаменитостям, которых видели лично. Им кажется, что это повышает их собственную значимость.

План был прост до изящества. Я появлялся в людном месте — у набережной, среди стеклянных башен и пальм, шелестящих под влажным ветром Сингапур. В определённый момент ко мне подходил подготовленный человек.

— Простите, вы ведь Шон? Ничего себе… Я ваш большой поклонник! — произносил он достаточно громко, чтобы это услышали окружающие.

Люди начинали оглядываться. Кто-то доставал телефон, щёлкал камерой, кто-то быстро искал моё имя в сети. Воздух начинал вибрировать — сначала тихим гулом, потом возбуждённым шёпотом. Толпа сгущалась, будто её стягивали невидимой нитью.

— Шон известен, — объясняла Джейн, — но он не актёр и не певец. Он не общается с публикой напрямую. Люди стесняются подойти первыми. Мы просто снижаем психологический барьер.

Я сомневался, сработает ли это. Но результат превзошёл ожидания. В каждой точке собирались десятки человек. Слишком много. Я чувствовал, как пространство сжимается, как чужие плечи касаются моих локтей, как влажный тропический воздух становится гуще от дыхания и духов.

Честно говоря, я никогда не любил плотные толпы.

И дело было не только в дискомфорте.

Не все эти люди могли быть моими сторонниками. За годы работы я нажил немало кармических долгов. Репутация человека, «играющего против Китая», уже прилипла ко мне намертво. А в Сингапуре значительная часть населения имеет китайские корни. Вероятность инцидента была мала… но полностью исключить её я не мог.

В плотной толпе достаточно одного резкого движения. Одного блеска металла. Одного человека, решившего, что он восстановит справедливость.

Я улыбался, раздавал короткие реплики, позволял делать фотографии. Но где-то внутри, под ровным дыханием и выверенными жестами, всегда оставалось холодное, трезвое напряжение — как предохранитель, который нельзя отключать ни на секунду.

Обычно моя охрана держится вплотную — плотное кольцо, внимательные взгляды, наушники с тихим потрескиванием эфира. Но в тот день мы разыгрывали «естественную встречу». Чтобы не разрушать иллюзию, телохранители отошли на несколько шагов и растворились в толпе — в обычных рубашках, с неприметными лицами. Это означало одно: рассчитывать мне приходилось только на себя.