И здесь возник разлад. Дэвид и Сергей Платонов — оба уверенные, оба блестящие специалисты, но мысли их разошлись, как два луча, пробившиеся из одной точки.

— Надо попробовать пембролизумаб. У Дилана аномально высока экспрессия PD-1 и PD-L1. Если вернуть Т-клеткам силу, подавив тормоз… возможно, это выход…

— Это слишком опасно. У больных синдромом Каслмана он может вызвать смертельные судороги. Лучше выбрать идеалисиб — риск меньше…

Их голоса летели над столом, над графиками и распечатками, над тихим писком мониторов. В каждом доводе звучала логика, но не было истины. Только догадки — хрупкие, как стеклянные нити.

К спору подключился лечащий врач, его голос был сух, напряжён, словно струна.

— Сперва нужно погасить цитокины руксолитинибом и дать пациенту восстановиться.

— Но он уже не реагировал на схожие препараты. Какая гарантия, что этот сработает? — парировал Сергей Платонов, настаивая на персонализированном ударе, пока ещё оставалась возможность.

Дэвид требовал осторожности, пошаговой проверки. Врач настаивал на паузе. Слишком много голосов — и ни одного ответа. В воздухе витала растерянность, гуще даже, чем запах дезинфекции.

И тогда Рейчел вновь стала точкой опоры.

— Решение принадлежит Дилану.

Её слова прозвучали удивительно спокойно. Она развела перед Диланом все возможные варианты — сложные, пугающие, обрывочные. Каждую мысль объяснила тихо, мягко, словно распутывала узел на старой верёвке.

И Дилан сделал выбор.

— Ты… правда уверен? — выдохнул кто-то, пытаясь уловить хоть тень сомнений.

Но ответ оказался несгибаемым.

Он выбрал самое рискованное. Тот путь, что предложил Сергей Платонов. Тот, который обещал самый яркий шанс — и самую глубокую пропасть. Он понимал: другие меры уже не вернут силы. Промедление только приближало конец. Значит, оставалось идти на пределе.

Дилан поднял руку и, чуть согнув пальцы, словно по воздуху скользнул мягкий, почти неслышимый жест.

— Бах.

Снова воображаемый выстрел разорвал воздух тишиной.

Так было принято решение.

Через три дня, под едва слышный писк монитора и ровный холод ламп дневного света, прозвучали слова врача, пахнущие печалью и стерильностью:

— Время смерти — 10:49 утра.

Дилан ушёл.

В тот самый миг, когда врачебным тоном было произнесено слово «смерть», будто из человека вытянули все жилы. Колени предательски смягчились, и мир вокруг покачнулся, словно коридоры больницы наполнила тягучая, удушливая тишина. Воздух пах антисептиком, холодным металлом и чем-то обречённо тяжёлым — запахом, который обычно появляется в местах, где надежда сдаётся.