за огромным столом, просматриваю недавно изданную книгу о Гойе, его «черных картинах» [112] . Теперь я стар. Диссертацию о «Mirabilia» я не написал. Наверное, я слишком редко покидал травяную улицу, освещенную в дальнем конце закатным солнцем, редко заглядывал в небольшие римские церквушки, где на стенах поблескивает грезящее золото мозаик. Что я делаю на склоне лет здесь, в Беркширах, зачем сюда приехал? Вспомнил: я собираюсь вернуться к еще одному важному старому замыслу, исследовать значение геометрических форм в творчестве Пьеро делла Франческа [113] , юного живописца, вместе с которым когда-то, разговаривая и смеясь, бродил по невысоким холмам в ясных рассветных лучах умбрийского солнца. Что ж, сегодня можно взяться за дело более серьезно? Но бумаги, перелистываемые моими тревожными руками, совсем не похожи на выписки, на эскизы частей будущей книги. И все, что мне удается нашарить в груде тетрадей и книг, — это небольшое зеркальце, из которого струится свет, блеск широкого неба. Удивительно, ведь я нахожусь, или думаю, что нахожусь, двумя этажами ниже земли. Нет, ничего удивительного. Зеркало с его спокойной, тихой водой — это просто-напросто библиотека университета Коимбры, где сейчас тоже темнеет! В слабом свете низеньких светильников еле видны красивые резные стеллажи. Центральный проход тонет в темноте. Знаменитые летучие мыши, живущие в этом доме науки и поэзии, бесшумно порхают под недосягаемым для глаз потолком. За столами ни души — только Гойя, недавно приступивший к работе над «Капричос». Погруженный в страшные видения, он опустил голову на сложенные руки. Поднимаюсь с места, прохожу рядом с ним, направляюсь вглубь большого зала, куда — не знаю. Сочинения бессознательного Замечаю в полумраке толстые книги, как попало сваленные на столах. И кто-то говорит мне: это сочинения бессознательного. Бессознательному, чтобы сочинять, не нужен ты! Крайняя наивность — думать, будто ты один можешь выражать его в словах! Твое бессознательное пишет давно: с тех пор, когда тебя еще на свете не было, и, кстати, пишет не только книги, картины тоже. Если бы по ночам, во время сна, ты был сосредоточен, не отдавая себя на волю хаотичных образов — всех этих побочных продуктов его писательской работы, забракованных построений, вымыслов, исчерканных листов, которые подчас, когда не находится точное слово, оно с яростным криком разметывает под широчайшим звездным небом, то увидел бы, как твое бессознательное сидит за столом, в темноте, сгорбившись над бегущим по бумаге