знаешь, Но то, чего ты касаешься, дышит. Доверь губы моему дыханью, Прежде чем уснуть, меня обнимая. Солнце наших пробуждений еще светит Лишь потому, что мы делились им друг с другом. Как ты жил? Пускай в опустевшей спальне Тебе служат зеркалом окно, кровать. Briefwege [135] После пожара [136] Это все еще церковь или нет? Пилястры Покорежены объятьями огня. На капителях Сплошь почернела пышная лепнина: Ангелы и плоды закрыли глаза. Внутри ни души. Одиноко несет стражу Статуя полунагой святой, Тоже опаленная пожаром. Снаружи, Как всегда, город, его слитный шум. Кто отчаялся, пусть войдет сюда. Абсолют, блуждавший здесь, в пламени, выше Любого бога. Почти одушевлен Был ветер, дувший из раскаленного света. Друзья, чтите это пристанище, любите. Там, где рушатся знаки, брезжит заря. Низида [137] Низида: скала, гул морской бури, Бьющей в сны тех, что, стреноженные, здесь Спят, вбирая жадными глазами Остатки воспоминании недавнего детства. Нырнуть в этот гул и плыть сквозь него В другой мир. Там, на берегу, Играет дружелюбная Навсикая [138] … Любите сны! Ключ от двери к себе, Скованной из чугуна злосчастным рожденьем, Только в них, когда других ключей не найти. Сны — то прекрасное, что рвется к бытию, А прекрасное — любовь, истина, вам Открывшая объятья даже здесь, где желать — Значит чувствовать свободу, хотя бы ее тень. Почтовая дорога в Варбенде [139] Я поднял с земли чье-то письмо, Брошенное вчера в придорожную траву. Шел дождь, страницы испачканы, чернила Расплылись, переполнив невнятные слова. Все равно, эти слова сейчас — почти свет, Играющий радугой погибших знаков. Ливень размыл грезившийся смысл, Чернила стали лужей, где мчится небо. Будем любить слова облаков, Они тоже были письмом: наш морок, Но пронизанный и спасенный светом. Должен ли я разгадать эти фразы? Нет, их гибель мне скажет куда больше. В их ночи мне чудится встающий день.

PERAMBULANS IN NOCTEM [140]

PERAMBULANS IN NOCTEM [140] I В мастерской художника [141] В мастерской художника at the very witching time of night [142] . Набраться духу и подняться по скользким щербатым ступеням, еле освещенным луной, туда, где целый день работал мой друг, — можно ли в этот поздний час придумать что-то более интересное? Ощупью нашел на верхней площадке вторую дверь, толкнул, вошел внутрь. Почти полная темнота, ясно только, что справа от меня, на расстоянии вытянутой руки, встает шершавая стена: бесконечно высокая, поднявшаяся к неведомому небу, которым укрыт один из многочисленных здешних миров, — черному, без единой звезды. Держась за стену, прижимаясь к ней, двигаюсь дальше, но стараюсь ступать осторожно, потому что мастерская, я знаю, заставлена мольбертами, столами, открытыми банками с краской. Кроме того, там и сям бесформенными кучами навалено мокрое тряпье. Но что это? Что-то живое: под рукой у меня, на изрядной высоте от пола, мохнатая спина. И я, видимо, напугал эту овцу — она отскакивает с блеяньем, производящим в темноте переполох; со всех сторон, даже из дальних углов, доносится топот, слышится толкотня, мычат коровы, ревут ослы; время от времени ровный унылый гомон невидимых существ нарушается чьим-то пронзительным визгом. Мой друг-художник, уж не портретист ли ты? Если я найду выключатель, зажгу свет — что я увижу прямо перед собой? Лица, нет, морды, большие уши, стоящие торчком, бесчисленные глаза, уставившиеся на меня с неизменным страхом и глухим недоумением, на которые обречено все живое? Да, но где он, этот свет? Теперь я, сдается, иду по песку и рядом со мной плещут теплые набегающие волны: я слышу их шум, вдыхаю запах… Веду рукой вдоль стены. Что тут, стол? Карандаши, листы бумаги? Нет, нет. Художник, ты так осторожно работал кистью накануне, ты делал все, чтобы не дать миру состариться! Пристально вглядывался в краски, большими ножницами выхватывал синие, зеленые куски из жизни, смерти, желания, детства. То так, то иначе давал утреннему свету пробиться сквозь густую листву — и каждый раз он возникал неожиданно, он вдохновлял, он был прекрасен. О художник, о мой друг, ты несомненно существуешь! Доказательство — этот черный, по всему судя, плащ, inky cloak [143] , бесшумный, твердокаменный, словно из цемента… Плащ, который я ощупываю вслепую на вешалке перед еще одной дверью, где остановился в эту минуту. И мимо меня проходят двое. Один говорит другому: «The air bites shrewdly, it is very cold» [144] . Широко распахивает дверь, и оба, смеясь, выходят