Все тот же молодой человек! Кричит, отбивается, пытается вырваться из рук двух угрюмых сбиров. Они, ясное дело, сейчас его скрутят и уведут — куда? Розенкранц и Гильденстерн [145] за работой, понятно. И снова эти существа, эти вспышки, ближе, дальше. Что это? Живые организмы? Медузы, как я уже сказал, или осьминоги, повисшие без движения? Один из них уставился на меня взглядом, сочащимся из-под века… Или просто красивые облака, застывшие в этом подводном небе с его неимоверными красками, каких наверху не бывает ни утром, ни вечером? Может быть, всего лишь слова, всего лишь мысли? Не что иное, как нагромождения образов, лишенных значения, но неотступных — от которых не избавишься ни усилием памяти, ни напряжением воли? Клубы дыма, вьющегося спиралями в воде, теперь не столько зеленой, сколько голубой; своды, которых пловец, так же плавно спускаясь вниз и продолжая свой поиск, больше над собой не видит. Где ты, мое дитя? Не прячься от меня! Да, переводить трудно. Не знаешь, есть ли у тебя право пускать в ход воображение. И переводчик ныряет снова: дальше, глубже, еще и еще. Все реже встречаются, все тусклее светятся жители пучины, толи наделенные сознанием, толи нет — он не знает. Задыхаясь, постанывая, мимо пробегает Полоний: тучному старику такое напряжение не под силу, сейчас он рухнет вдалеке, решит наконец, что ступил на черный прибрежный песок под первым лучом встающей из тумана зари. Еще ниже, да, рывками. Изо всех сил вглядываясь в громаду тьмы. Как, например, поступить с этим словом из этой фразы? В ней чувствуется определенный ритм; фраза, я думаю, английская; скорее всего, так и есть, но само слово не английское, нет, его не отыщешь ни в одном из известных языков, вообще ни в одном из языков мира. В этом стихе Шекспира оно стало молчанием — слабо поблескивающим, как некоторые камни. Еще ниже. Теперь нужны годы, чтобы вновь увидеть одно из этих, если так можно сказать, существ. Переводчик понимает: он никогда не достигнет дна, о котором грезил. Никогда не нащупает ногой полосу яркого песка, не распрямится, наполнив глаза светом. А как прекрасно было бы, как успокоительно, как целебно — прикоснуться к огромному затонувшему кораблю своими руками! Он лежит там, на дне, разрушенный. Гигантские мачты снесены напрочь. Ящики с книгами раскрыты. Что над ними плавает, страницы? Нет, почудилось. И все-таки фразу, написанную на носу корабля, можно разглядеть. Извлечь из мрака, осветив фонарем, припасенным для этого величайшего мгновения. Мечтая перевести ее на