Несколько лет Брисуэлу мотало по тем местам, где местное население не хотело становиться частью единого мирового сообщества и желало сохранить независимость.

Очень часто такие территории были осколками какой-то канувшей в лету страны, объявившими независимость в смутные годы и обзаведшимися собственным гимном, флагом и валютой. С подобными сначала вели переговоры дипломатическим путем, но когда слова заканчивались, в дело вступали плазменные и импульсные стволы. Аборигенов со всей добротой и мощью стального кулака принуждали к миру. Часто для этого приходилось полностью снести верхушку, но еще чаще даже обезглавленное население упорно цеплялось за традиции, свободу, национальную идентичность и все то, что само по себе было хорошо, но конкретно в этот период истории мешало.

Кому мешало? На этот вопрос Вилли часто пытался найти ответ в компании бутылки и нескольких сослуживцев. Сам Брисуэла, носитель крови потомков испанских конкистадоров, африканских рабов и индейцев майя, помотавшись по миру, хорошо знал, что у каждого народа своя история, а потому у него сложились собственные традиции, характер, культура. И, конечно, язык, письменность, мифы и легенды, боги или святые…

— Важно сохранить все это! — горячился военный пилот Леонид Фишелевич. — Иначе, если весь мир будет говорить на одном языке и есть одну и ту же еду, человечество многое потеряет. Причем безвозвратно, если, конечно, не изобретут машину времени для историков.

Вилли тоже нравилось, что люди разные, что народы друг на друга не похожи. Человечество — как коллекция драгоценных камней. Лично для него такой разнобой интереснее и ценнее, чем набор пусть даже идеальных, но однородных алмазов или даже тааффеитов, которые встречаются в миллион раз реже.

Однако кто-то наверху решил: все, что людей разъединяет, должно исчезнуть. Нации, принужденные к миру, должны были принять один из десяти основных языков. Не то чтобы это было обязательным, по крайней мере, никто никого не заставлял, но, когда в мире исчезли границы, началось великое переселение, и все перемешались. Людям пришлось учить основные языки, чтобы хоть как-то контактировать с окружающими.

— Помню, служил с одним индейцем племени кечуа, — рассказывал Хайро Моралес, сослуживец Брисуэлы, недавно переведенный к ним в корпус. — Человек знал пять языков! Шпарил на испанском, португальском, английском, китайском и немецком за милую душу. А родной так и не выучил — незачем.

В общем, служба шла своим чередом. Иногда было сложно, иногда Вилли терял товарищей, но в целом превосходство миротворцев в технике, экипировке и обеспечении было подавляющим, и операции стали рутинными.