Медленно, будто отбрасывающий коньки старик, повертел головой. Комната. Тесная, метров двенадцать, не больше. Две двухъярусные старые железные кровати с просевшими сетчатыми панцирями стояли друг напротив друга у стен. Письменный стол, точнее, старая школьная парта, заваленная книгами в коленкоровых переплетах и конспектами в клетчатых тетрадях. На столе — настольная лампа с зеленым абажуром, ее провод был обмотан выцветшей изолентой. На стене — самодельная полка из фанеры, заставленная учебниками и кассетами. Рядом — постер «Нирваны», а с другой стороны рядом с полкой весит плакат, на котором изображен основатель стиля карате «Киокушинкай». Моцутоши Ояма в кимоно с черным поясом, на котором красуется десять золотых полосок, означающих, что в этом стиле карате круче него никого нет и быть не может. Я в студенческие годы жил в комнате с парнями, которые были фанатами карате и могли рассказывать про него часами.

А ещё я почувствовал запах, с которым у меня ассоциировалась общага. Сладковатый, приторный запах дешёвого одеколона, запах сигаретного дыма и варёной картошки из соседней комнаты.

Я осмотрелся вокруг. Черт, да это же моя комната в общежитии, когда я учился в Биробиджанском пединституте на факультете психологии! Судя по календарю на стене… 1998-й год.

— Нет, — хрипло выдавил я. — Этого не может быть. Неужели получилось.

— Чего не может? Андрей, ты меня пугаешь, — Олеська потянулась ко мне, совсем не стесняясь своей наготы, ее рука коснулась моего лба. Прикосновение было прохладным, живым, настоящим. Слишком настоящим для сна.

Я снова посмотрел на нее, и кусок памяти, острый как лезвие, вонзился в мозг. Вчера. Нет, не вчера для меня, а вчера для этого места, для этого времени. Мы с Олеськой тайком от друзей распили бутылку вина «Киндзмараули» в моей комнате, пока парни, которые жили со мной, ушли на тренировку по карате. А у меня с Олеськой была жаркая, неистовая, юношеская близость на этой самой скрипучей кровати. До сих пор помню, как меня дико бесил этот скрип, при этом меня постоянно удивляло, что девушек во время процесса любви этот скрип ничуть не смущал. А потом… Потом мне стало плохо, и тот я из будущего переместился в свое молодое тело.

— Я… Мне просто стало плохо, — прошептал я, отвечая на ее незаданный вопрос, все еще не в силах поверить в происходящее. Мой голос звучал чужим — более высоким, без привычной хрипотцы и усталости.

— Я знаю, — она обняла себя за плечи, будто замёрзла. — Я попросила тебя принести попить, ты встал, сделал шаг, а потом просто стоя отключился, замер ненадолго и упал… Я думала уже скорую вызывать.