За минуту скинул берцы — шнурки развязались мгновенно, я сунул их в рюкзак вместе с остатками еды. Рюкзак застегнул, мешок пристроил сверху на корягу, придавив тяжестью. Оттолкнулся ногами от дна — и меня понесло течением. Собаки уже бежали по косе, поднимая тучи брызг из-под лап, но течение на Амуре быстрое — километров пять-шесть в час, не меньше. Меня отнесло метров на пятьдесят от косы, когда овчарки только успели добежать до того места, где я зашёл в воду. Они остановились у кромки, лаяли, но в воду не лезли — вода была холодная, да и не за ними было дело.
На берегу я увидел парней в камуфляже — их было четверо. Они высыпали из леса на берег, озирались, крутили головами, щурились от солнца. Один поднёс руку к глазам козырьком, вглядываясь в реку. А меня они уже вряд ли видели. Коряга, которую я использовал как спасательный круг, хорошо меня маскировала — корни торчали в разные стороны, как щупальца спрута, весь ствол занесло тиной и прошлогодней ряской. Я спрятался за этим жидким зелёным щитом, как за ширмой. Течение уносило меня всё дальше, кружило, но я старался держаться с той стороны бревна, которая была обращена от берега. Парни вертели головами, переговаривались, показывали пальцами то вверх, то вниз по течению. Собаки успокоились, сели на песок и вывалили языки. Не могли понять, за кем гнались.
В принципе, мне повезло, что где-то в девяносто четвёртом году здесь убрали колючую проволоку. До этого, я помню, всё детство берег Амура был загорожен тремя рядами колючки — спиралью Бруно, высотой метра три. Плюс контрольная следовая полоса — аккуратно пробороненный слой песка шириной в метр, на котором пограничники каждое утро заглаживали следы специальными граблями. Наступишь — остаётся чёткий, как на принтере, отпечаток. И «Сотки» стояли — сейсмические датчики, которые срабатывали, когда пересекаешь полосу. Но сейчас, насколько я помню по рассказам, у пограничников не было катеров в этом секторе — старый «Амур» списали, а новый ещё не дали. Пока они сюда на «Урале» доберутся по лесной дороге — час пройдёт, не меньше. А за час я уже буду далеко.
Если меня всё же поймают погранцы — меня ждёт нехилый штраф, в полторы тысячи рублей по тем временам. И, может быть, суток десять в кутузке на заставе, в бетонной коробке без окон, пока выясняют обстоятельства. Если что — буду косить под дурачка: мол, шёл по берегу, хотел порыбачить, упал в воду, решил поплавать.
Меня относило всё дальше от берега. Почему-то течение на Амуре работает хитро: оно не просто несёт вниз по реке, как по жёлобу, а постоянно утаскивает в глубину, к середине, туда, где вода тёмная и холодная, даже летом. Жутковато, если честно. Амур шириной в целый километр — это мощная, древняя река. Если волнение поднимется, можно захлебнуться, даже если плаваешь отлично. Плюс постоянно ходят корабли — и наши, и китайские. От них волна расходится знатная, в полметра высотой, и идёт не поперёк, а вдоль — такая болтанка начинается, что любую корягу перевернёт.