в комнату, уговаривая нас включить радио. У нас в каждой большой комнате удобно стоял маленький бакелитовый радиоприёмник General Electric, похожий на шкатулку, — мы были семьёй, привыкшей держать ухо востро у эфира. Почти все обычные воскресные утренние религиозные передачи и музыка для благочестивого настроения были сметены новостными выпусками. Японцы совершили внезапное нападение на Перл-Харбор, уничтожив значительную часть боевых кораблей военно-морского флота Соединённых Штатов и убив сотни, если не тысячи, моряков и других людей. Существенные подробности поступали медленно, и вылущить их из урожая дезинформации было нелегко. Потрясение, которое мы испытали, было не только душевным, но и физическим — давлением в груди, скользким переворотом в животе. Сначала душевная травма была сильнее страха перед тем, что должно было последовать за предательством того седьмого декабря, но по мере того как первый шок слабел, страх лишь креп. Мы не бросили украшать дом к Рождеству, потому что этот праздник был про надежду, мир и победу над злом. Однако день, который должен был пройти в смехе, оказался лишён его. Работа продвигалась медленно, потому что неодушевлённые предметы вдруг словно обрели способность сопротивляться всему, что мы хотели с ними сделать. Проволочные крючки не желали продеваться в проволочные петельки на шейках выдувных стеклянных игрушек. Запутанные гирлянды цветных огней настаивали на том, чтобы оставаться запутанными. Ангел, водружённый на макушку ёлки, снова и снова взмывал в полёт, и его приходилось возвращать на законное место. Мы завершили то, на что обычно уходил один день, только за два — к вечеру понедельника, а радио всё ещё час за часом приносило новые и всё более тревожные подробности о Перл-Харборе. Президент Рузвельт попросил Конгресс объявить войну Японии, и тот сделал это за шесть минут. Союзники Японии, Германия и Италия, объявили войну Соединённым Штатам. Прошло ещё несколько дней, прежде чем мы увидели полную картину разрушений на Гавайях. Флот сообщил о двух тысячах убитых и более чем семистах раненых за эти два часа нападения. Армия и морская пехота потеряли свыше трёхсот человек, а более четырёхсот были ранены. Президент назвал седьмое декабря «днём позора», и это, конечно, было именно так, хотя в истории человечества уже случалось немало дней позора и впереди, несомненно, было ещё больше. К Рождеству японские войска, творя зверства, которые, как многим казалось, после мерзостей Первой мировой уже больше никогда не повторятся,