захватили Гуам, Гонконг, остров Уэйк и Филиппины. Когда цена войны стала до нас доходить, выяснилось, что и обычные граждане могут кое-что сделать: устраивать сборы бумаги, резины и металлолома, работать добровольцами в больницах, посылать солдатам сладости, дешёвые книжки в мягких обложках и другие вещи, чтобы напомнить им о доме и поддержать их дух. Мы в «Брэме», и семья, и прислуга, включились во всё это. Франклин и Лоретта советовались с военным министерством и другими правительственными учреждениями, отдавая своё время, умения и средства на фильмы для набора добровольцев, пропаганду, нацеленную на врага, и картины, призванные поддерживать дух американского народа. Двадцать шестого декабря, когда за завтраком собралась вся семья, Гарри сообщил нам, что записался в морскую пехоту через четыре дня после Перл-Харбора и двадцать второго декабря прошёл медкомиссию. На квалификационном тесте для армии он набрал высокий балл, что гарантировало ему обучение по любой специальности, какую он выберет, но он не хотел сидеть в тылу. Он хотел быть простым боевым пехотинцем, обученным сражаться и имеющим все шансы действительно сражаться. Он ожидал, что после Нового года ему велят явиться в учебный лагерь. — Я вам не говорил, — объяснил он, — потому что не хотел отбрасывать ещё одну тень на это Рождество. Ему было двадцать, он был пропитан историей и военными преданиями. Мы знали, что он захочет служить, но не расспрашивали о его намерениях. Подозреваю, в глубине души мы надеялись, что он добьётся освобождения от службы, чтобы работать вместе с родителями над их проектами для военного министерства. Разумеется, этого не могло быть. Такой уж был Гарри. При всей своей увлечённости такими вещами, как приключения клуба Клайда Томбо, при всей готовности тут же ввязаться в дурашливую перебранку, в нём всегда была серьёзная сторона, которую он изо всех сил старался скрывать от нас, желая оставаться тем весёлым братом, каким мы его любили. За тем завтраком мы не расплакались, потому что он не захотел бы такой реакции. Мы гордились им, и нашей задачей было выразить эту гордость, не смущая его. Во время войны гордость, которую испытываешь за любимого человека, готового принести высшую жертву, неизбежно спутывается с другими могучими чувствами — страхом, гневом на тех, кто нарушил мир, удушающей тревогой перед непредсказуемостью жизни и нежностью без жалости, такой сильной нежностью, что у меня нет слов, чтобы её описать. Той ночью я плакала в постели. Плакала, но не без меры,