Гомеостатическое мироздание, стремящееся к сохранению своей целостности и отрицающее любые попытки что-то глобально изменить? Михаила Семеновича мне именно для этого продемонстрировали, как живое доказательство сопротивляющейся хроновмешательствам вселенной?

Система, бороться с которой решительно невозможно? Это уже не сурикат против бронепоезда, это — муравей против астероида. А зачем тогда отдел Х, если все и так предрешено и будет идти, как идет?

И почему это показывают именно мне? Я вроде бы ничего менять не собирался, ни внутренней потребности у меня не было, ни соответствующих познаний для уверенности, что вмешательство мое не пойдет во вред.

— Вот за что я люблю пиво, так это за то, что оно, в отличие от крепкого, сука, алкоголя, позволяет точнее дозировать количество попадающей в твой организм благодати, — глубокомысленно сказал Сашка. — Мир безумен и летит в тартарары и к хренам, но легкая степень подпития помогает примириться с данной в ощущениях реальностью. Жаль только, что мое начальство этого, сука, ни хрена не понимает. Как у тебя со степенью подпития, Чапай?

— Нормально, — сказал я.

Ты убиваешь Чикатило, и на его место приходит другой маньяк? Ты «ломаешь ногу» Чубайсу, и в систему приходит другой молодой эффективный менеджер, который сделает все то же самое, если не хуже? Значит, ломать ноги — недостаточно? В самой системе что-то не так?

И если ты хочешь что-то изменить, ну, чисто теоретически, то действовать надо изнутри? Но как, если учесть, что мы уже внутри этого гомеостаза? Куда нутрее-то?

— И ты, наверное, хочешь знать, к чему это все, сука, идет?

— Было бы неплохо. Хотя бы в части, меня касающейся.

— Мы хотим предложить тебе сотрудничество, — сказал Сашка.

— Вербуете, значит? — само предложение, конечно же, не стало для меня сюрпризом. Но о мотивах все еще оставалось только догадываться.

— Терминология не важна, — сказал Сашка. — Важно то, что наш отдел озабочен вопросами безопасности не только нашей страны, но и всего мира, если ты понимаешь, о чем я.

— Я все еще не понимаю, что угрожает всему миру, — сказал я. — То есть, я, может быть, и понимаю, что ему угрожает, но какова во всем этом роль вашего отдела охранников бабочек, если в истории в принципе ничего нельзя изменить?

— Я ни разу не говорил, что ничего нельзя изменить, — сказал Сашка. — Я лишь говорил, что история противится этим переменам. И это, между нами, девочками, только одна из версий, пусть и признанная официальной.

— Понятнее не стало, — сказал я.

— Но ты вообще мог бы рассмотреть для себя такой вариант? — поинтересовался Сашка. — Разумеется, я не говорю об официальной работе, ксиву и пистолет тебе не выдадут, да оно тебе и не надо. Ты по-прежнему останешься физруком, будешь снимать детишек с канатов и закидывать их на «козла», хотя я и не совсем понимаю, чего ради ты этим занимаешься, и, если ты пообещаешь, что больше не будешь отстреливать гопников в товарных количествах, мы даже следить за тобой перестанем.