И я понятия не имел, как это исправить. Я ведь даже правду сказать ей не мог, даже не потому, что это государственная тайна и вот это вот все, а потому, что она мне не поверит и подумает, что я издеваюсь.
Это не то, чем может показаться, просто меня пытаются убить агенты из будущего, да я и сам в каком-то смысле… Такое себе объяснение.
С таким же успехом можно было сказать, что это не мой и мне подбросили.
— Молчишь?
— Думаю, что сказать.
— Скажи правду, это проще всего. Это рэкет, да?
— Какой идиот стал бы заниматься рэкетом, используя наградное оружие?
— Но это бы все объяснило, — сказала она. — Квартиру, машину, синяки…
— Тебе показать документы на оружие? — спросил я. — На квартиру?
— Не надо, — сказала она. — Мне не нужен еще один Артем.
— То есть, мою версию ты даже слушать не будешь?
— А ты ее уже придумал?
— Мне не надо ничего придумывать, — сказал я. — Я работаю на комитет. Не тот, который комитет образования, а тот, который государственной безопасности.
— Понятно, — сказала она. — Прости, я пойду. Боюсь на работу опоздать.
И она ушла, а мне стало так погано, как давно уже не было.
* * *
Едва дождавшись окончания уроков, я отправился на поиски Ирины, но в учительской мне сказали, что она уже ушла домой, сославшись на легкое недомогание. Думаю, что я мог бы легко выяснить, где она живет, но какой в этом смысл? Версию получше я так и не придумал, а если заявлюсь к ней с предыдущей, то она может подумать, что я ее преследую.
В задумчивости я вышел из учительской и тут же нарвался на Надежду Анатольевну, по лицу которой блуждала довольная ухмылка, не предвещающая мне ничего хорошего.
— Здравствуйте, Василий…
— Иванович, — сказал я.
— Вас-то я и ищу.
— И вот вы меня нашли, — сказал я.
— Сигнал в РайОНО на вас пришел, — сообщила она и ее улыбка стала еще более довольной. — Очень нехороший сигнал.
И я, кажется, даже знаю этого сигнальщика. Надо было обе руки ему сломать, чтобы анонимок не писал.
— Понятно, — сказал я.
— Как вы должны понимать, не отреагировать на такое мы не можем, — сказала она.
— Реагируйте, — сказал я.
— Там сказано, что вы порочите моральный облик советского педагога…
— А вы? — спросил я.
— Что я?
— Вы не порочите?
— Я не порочу, — твердо заявила она. — И вообще, мы сейчас о вас разговариваем, так что не перебивайте меня и не паясничайте, Василий…
— Иванович, — сказал я.
— Я помню…
— Хорошо, — сказал я.
— Ничего хорошего! В то время, как наш коллектив борется за…
— Слушайте, женщина, — сказал я. — Оставьте меня в покое. Хотите реагировать — реагируйте. Не хотите — не реагируйте. Мне вообще все равно.