— Звучит неплохо.

— Я все знаю, — сказал он. — Я знаю, что ты агент с Альфа Центавра, что у тебя есть дочь от американской шпионки Кэролайн Блюм, я знаю, что все мы живем в мире наведенных иллюзий, и ты прилетел сюда, чтобы сломать симуляцию и возглавить человечество в грядущей битве с рептилоидами.

— Ты так говоришь, как будто это что-то плохое, — сказал я, стараясь выиграть время.

— Это сложный вопрос, Чапай, — сказал он. — Впрочем, в этой жизни простых вопросов и не бывает. Вот, думаешь, легко ли в одиночку воспитывать сына-гея? И это в СССР-то?

— Чего кого? — не понял я. Какой-то странный был переход.

— Думаешь, все эти крема, пудры и присыпки — это моей жены, да? Так она с нами уже десять лет не живет, сбежала от меня к хоккеисту, к хренам. И черт с ним, что СССР не настоящий, что кроме московской области в этой симуляции ничего и нет, и за пределами МКАДа, в смысле, не в Люберцах, а с другой стороны, живут люди с песьими головами. Это все равно очень неприятно, Чапай, когда твоя жена уходит от тебя к хоккеисту. И он даже не за «Крылья Советов», сука, играет.

Я потер лицо рукой.

— Ты о чем вообще? С тобой все в порядке?

— Нет, — сказал он. — Со мной уже давно не все в порядке. Но давай вернемся к тебе, Чапай. Восстание против рептилоидов это, конечно, хорошо. Твой дух неукротимый ведёт нас к целям новым, туда, где взывают оковы к твоей руке необоримой. Здесь небо ясно и яро, здесь воздух чист и светел, тобой здесь дышит сам ветер, Команданте Че Физруччо… К сожалению, этого я допустить никак не могу.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я в некотором роде и сам из этих.

— Из каких? — спросил я, судорожно пытаясь нащупать нить разговора, которую потерял уже несколько минут назад.

Он внезапно ухватил себя за бороду и резко потянул вниз, срывая лицо, как маску.

Которым оно, собственно, и являлось. Теперь на меня смотрел смуглый человек с хитрыми раскосыми глазами и внешность его показалась мне странно знакомой.

— Такеши? — попробовал угадать я, но это было неправильное имя, и оно никак не подходило этому лицу. — Абулхаир?

— Черт, не тот слой, — пробормотал Сашка и дернул себя за подбородок, снимая еще одну маску. — Нет, на самом деле я англосакс.

Теперь на меня смотрело лицо потомственного аристократа поколении этак в двенадцатом, если не пятнадцатом.

— Меня зовут Бон… Борден, — сказал он. — Гарри Борден. И, как и всякий уважающий себя англосакс, я работаю на рептилоидов.

Я метнулся к столу, в котором лежал мой наградной пистолет, но не успел на какие-то доли секунды. Сашка-Абулхаир-Гарри выхватил из кармана большой страшный дробовик и выстрелил мне в грудь.