— Александра Ивановна, зажим обратно.

И она подала зажим раньше, чем я закончил фразу.

— Систолика семьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Дальше будет хуже, если не доберемся до крови.

— У нас есть кровь? — спросил я.

— Эритроцитарная масса — одна доза, — ответил он. — Плазмы нет.

Эритроцитарная масса — это концентрат красных клеток крови, почти без жидкой части. А плазма — как раз жидкая часть крови, в ней находятся белки свертывания. Без нее кровь после большой кровопотери и физраствора начинает сворачиваться все хуже. У нас плазмы не было. И крови, считай, тоже.

Николай Борисович смотрел на монитор Сотникова. Цифры там снова поползли вниз.

— Тогда свою, — сказал он. — Ту, что успели собрать чистой. Через марлю. Иначе он до утра не доживет.

Я кивнул.

Фролова уже разворачивала марлю над стерильной банкой, а Александра Ивановна ей помогала и подсказывала.

Реинфузия — это когда пациенту возвращают его же кровь. Мы собирались использовать собранную из брюшной полости. В нормальной больнице ее гонят через специальный аппарат, который сам собирает, фильтрует и обрабатывает. У нас был гепарин в банке и восемь слоев марли. Потом за такое решение меня будут рвать на комиссии, но сейчас пациенту все равно, что скажут придирчивые эскулапы.

И мы начали реинфузию.

Кровь, которую Фролова успела собрать в самом начале, пока кишка была цела и никто не лез в брыжейку, пошла обратно. Николай Борисович следил, чтобы скорость была не слишком велика. Кровь шла в вену тонкой струйкой, размеренно, под старой капельницей.

Параллельно Николай Борисович лил физраствор. Он был плохой заменой крови, разводя то, что осталось, и ослабляя свертывание, — но другой жидкости под рукой все равно не имелось.

— Систолика семьдесят пять, — повторил Николай Борисович. — Семьдесят восемь.

Я ждал.

— Восемьдесят. Восемьдесят два.

Я ждал.

— Восемьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Восемьдесят семь. Сережа, девяносто.

— Закрываю, — ответил я.

И начал закрывать операционную рану, но не так, как на спокойной плановой операции, слой за слоем, а быстро: сначала стянул прочный сухожильный слой брюшной стенки, чтобы разрез не разошелся, потом сомкнул кожу металлическими скобами. Тут не до красоты, нужно было, чтобы Сотников пережил перевозку и следующие часы.

— Дренажи готовы, — сказала Александра Ивановна.

Я поставил последнюю скобу, удостоверился, что натяжение нигде не давит на дренаж, и отступил от стола. Часы в операционной показывали два часа сорок четыре минуты.

— Перевозим в реанимацию, — сказал я.

Каталку мы катили вчетвером. Фролова с одной стороны, Александра Ивановна с другой, я в ногах, Николай Борисович у изголовья, следя за трубкой, дыханием и инфузией.