— Сейчас будет Кузьменкова Зинаида Федоровна. Что-то у нее с животом не то. Жаловалась мне, что Ачиков ей просто но-шпу выписал… — Она отвернулась, пожевала губу. — Каюсь, при мне это было, но Сережа такой… В общем, я не знала о Кузьменковой до сегодняшнего дня.

Я поморщился. Ачиков смотрел на пациентов как на назойливых мух, ему главное было отделаться от очередного и побыстрее поставить галочку в журнале. А Сашуля это не то чтобы покрывала, но смотрела сквозь пальцы, словно окончательно самоустранилась, заботясь только о том, чтобы продержаться до пенсии. «Лишь бы чего не вышло». Похоже, только мое появление в моркинской больнице пробудило в ней что-то давно спящее, что изначально направило ее в медицину.

В этот момент в комнату вошла невысокая плотно сбитая женщина в темно-синем платке, с пачкой бумаг в руках. Александра Ивановна представила меня.

— Здравствуйте, Зинаида Федоровна, — сказал я. — Пожалуйста, присаживайтесь и рассказывайте, что вас беспокоит.

Кузьменкова присела на краешек стула и как-то виновато заговорила:

— Ой, живот, Сергей Николаевич, мучает, ой как мучает! Уже полгода как, а то и больше. Как скрутит, так и не разогнуться, а потом помалу отпустит. А в последние недели, честно говоря, и вовсе невмоготу стало.

— Где именно болит? Покажите-ка рукой, — попросил я.

Она провела ладонью по левой половине живота.

— Вот тут. И вот здесь, пониже. А бывает, что и везде сразу.

— А в туалет как ходите?

Кузьменкова вспыхнула, смущенно отвела глаза и покрутила в пальцах кончик платка.

— Часто, доктор. По четыре–пять раз за день, жиденько. Особенно по утрам, едва до уборной добегаю.

— Кровь замечали?

Она замерла на секунду, потом нехотя кивнула.

— Бывает. Я думала, геморрой. Мне свекровь свечки облепиховые давала, но они, видно, не помогли.

Вот оно. Синдром раздраженного кишечника, конечно, штука неприятная, но функциональная: стенки при нем целые, ни воспаления, ни язв. А если кровь в стуле есть, значит, слизистая повреждена и копать надо уже совсем в другую сторону. Только Ачиков, само собой, об этом не подумал и спрашивать не стал. А может, вообще постеснялся, шут его знает.

— А температура у вас, Зинаида Федоровна, поднималась? — продолжил я.

— Бывает, к вечеру. Но не сильно. Тридцать семь и два, тридцать семь и четыре. Я, правда, решила, что, может, слегка простыла где-то.

— А вес? Одежда не стала свободнее?

Кузьменкова опустила глаза на свою юбку, провела по ней ладонью и задумалась.

— Юбка, пожалуй, стала сваливаться. Но я же плохо ем, какой тут вес.

— Ложитесь-ка на кушетку, — попросил я. — Посмотрю вас.