В беседах с отрядом Гончья узнаёт об ужасном, вынужденном разделении и раздроблении Чав-Чав на отдельные семьи. За время её отсутствия ситуация лишь усугубилась; от главнокомандующего Добрыни и его подопечных всё чаще к главам семей приходили тревожные весточки, на фоне которых было принято окончательное решение, отделить Гончих от простых, ничем не приметных Чав-Чав. Так появилось сразу несколько семей, наряду с которыми ей и Рабнир было принято решение присвоить звания старейшин. А в случае если не вернутся, передать это самое звание другим, ждавшим повышения самкам. Слишком долго этих двоих не было дома, слишком многое, включая налаживание контактов с имперцами, успело произойти.

До дома оставалось рукой подать. Сквозь пышные заросли, высокие деревья и пышущие зеленью кроны только-только начали обрисовываться силуэты частокола, а рядом с отрядом уже крутилось добрых пятьдесят-шестьдесят встречающих. Каждая стремилась сопроводить Рабнир и Гончью. Все восхищались ими, называли им свои имена, прося упомянуть, что тоже были частью тех, кто вернул их домой. И виной такому поведению опять был Агтулх. Еда, одежда и ночь с ним — цена, которую он выставил за помощь в возвращении домой двух пропавших без вести, оказалась настолько велика, что уже спустя несколько часов после его просьбы, об «розыске» знали все и вся в столице.

«Неужели для него так ценна сила Рабнир?» — задавалась вопросом хромая Гончья, видя, как у открытых врат частокола, обнимая самую торопливую, рвущуюся к нему Рабнир, стоял тот самый Агтулх Кацепт Каутль. Момент их встречи она видела лишь мгновение, до момента, как плотные ряды зевак их окружили. Агтулх встречал Рабнир, раскинув в стороны руки, объятиями, сильными и жаркими, такими, о каких тайком, в душе, мечтала каждая самка. «А как же я?» Гончьей стало стыдно перед богом от этих объятий, от одного мига их лицезрения сердце ревниво сжалось. «Что я натворила, как могла позвать носящую жизнь… И всё из-за того, что она точно бы мне не отказала!» Гончья хотела увидеть этот момент и боялась его одновременно. С одной стороны, она пыталась спасти честь тех, кто остался в племени, с другой — на кон чужих мнений и суждений ставила собственную жизнь и жизнь подруги. Сильно отбившись от группы, глядя за тем, как ликует толпа, как радостно встретили Рабнир, она впервые задумалась: а стоило ли оно того? Теперь Гончьей и Чав-Чав ничего не связывало; более того, информация, которую она получила, не опровергла, а подтвердила опасения старейшин. Итог её трудов и рисков стал не спасением, а приговором для остатков рода… «Мне не стоит возвращаться в племя, лучше уйти, я не смогу рассказать о том, что…» — попятившись, Гончья спиной уткнулась в грудь женщины Чав-Чав. Той, которая несла вместо неё золото, помогала дойти последние сотни метров до дома.