Глава 16
— Эй, ссыкуха, долго ещё там? — окликнула Рабнир Гончью, а та оглянулась вместе с пленной Кетти. Переглянувшись между собой, предательница опустила взгляд в землю, склонив голову. — Да тебе я, тебе Гончья! — хохоча с возвышенности, кричала медоед.
— Рабнир, — взревела уставшая от насмешек воительница, — хоть раз назовёшь меня так при Агтулух!..
— И что ты мне сделаешь⁈ — весело хохоча, крикнула в ответ медоед.
— Отрекусь от тебя как от сестры!
— Ой!.. Что? Ты обиделась? П-подожди… не надо! Мы с тобой одной крови! Всяко так Агтулх говорил… — сбегая вниз, решив-таки наконец-то помочь подруге и взять часть её ноши, растерянно заговорила Рабнир. — Чего сразу не сестра…
— А чего сразу Ссыкуха⁈ Ты себя в трансформации не видела! — крикнула Гончья. — Метров шесть ростом, в плечах метра три, не меньше, зубы как остриё копий, рога как железные ветки, ещё и кожа словно панцирь черепаший.
— Я пиздата! — представив себе непобедимого воина, говорит Рабнир.
— Ты чудовище, что не убить, не выебать! — кричит на неё Гончья, и Рабнир, опустив голову, с печалью признает:
— Да… если не выебать, это и вправду печально и страшно, Агтулх точно расстроится. — Рядом с Гончьей захныкала пленная предательница Кетти. Утирая сопли, она руками вытирала глаза, не осмеливаясь даже поглядеть на тех, кого собиралась предать.
— Ты чё скулишь? — рыкнула на неё самая агрессивная и недовольная произошедшим Гончья. — Убивать ж не станем, расскажешь, чего удумали старостам, и продадим тебя как раба, за море, а там живи как сможешь.
Кетти расплакалась ещё сильнее.
— Не хочу, чтобы меня продавали… я думала, мы его опоим снадобьем, он заснёт, потом выкрадем, и мне за это его обещали раз в месяц! Только мой Агтулх, где мы с ним и в соломе…
— Я запрещаю тебе об этом мечтать, сука-предательница! — кричит Рабнир. — Ещё слово о том, где вы с ним в фантазиях, и я вспорю тебе глотку, а после через неё вытяну кишки!
Кетти испуганно замолкла, вновь на полусогнутых припав к земле. Медоед неистовствовала; из-за этих предателей она не только просрала прекраснейший камень и сокровище, путь к сердцу Агтулха, но и вместе с ним свой звериный облик. Теперь всякий раз, когда она осознанно или во сне оборачивалась в зверя, размеры её могли разрушить и убить кого-то неосознанно. Тот же Агтулх Кацет Каутль, оказавшись под ней во время соития, мог быть просто раздавлен из-за её отвлечённости, оргазма и случайного перевоплощения, которые случались с ней периодически. Рабнир бесилась, ей хотелось неистовствовать и в одиночку, в новой форме кинуться на лагерь врага, однако больше побед ей хотелось узнать лишь одно… «Что же скажет любимый Агтулх в момент, когда она подарит этому миру новую жизнь». Рабнир представляла себе этот день как день её собственного второго рождения. Она мечтала о том, чтобы отец её ребёнка не был таким же, как её отец. Она мечтала о том, как Агтулх возьмёт девочку на руки, как прижмёт к себе, как пообещает, что хотя бы раз в сезон будет уделять её наследству утро, день или хотя бы ночь у кровати. Отец Рабнир назвал её неконтролируемой, опасной сукой, и уже в семь лет велел не подходить к нему. Когда Рабнир исполнилось десять, её отец умер, ещё через год в битве погибла мать и две старшие сестры. Потом, спустя пару лет, медоеды стали племенем Чав-Чав. Всё, что Рабнир помнила о своём детстве — это сражения, ярость, гнев, безумие, за которым появлялись горы трупов, пропадали подруги. Почти всю жизнь Рабнир была одна, до того дня, как в споре схлестнулась с Гончьей, проиграла ей, взбесилась, впав в ярость, а после… обнаружила Гончью живой и насмехающейся над собой. Гончья измотала её, заставив гнаться, бежать, ругаться, потом вместо того чтобы пронзить копьём или пилумом, назвала «самой достойной» и протянула руку дружбы. До этого момента Рабнир звали Клыкастой Стервой или Зубами смерти, и только Гончья назвала её «выносливой подругой». Рабнир считала, что только Гончья может её победить в схватке, когда обе теряют привычный лик, хотя по факту у последней не было и шанса, будь медоед хоть чуточку серьёзной.