— Куда вы все смотрите… — разглядывая зловещие и в то же время величественные фрезки, бурчала под нос Гончья, — От чего или кого прячете свои глаза?

— Да не прячу я никого, это она от меня прячется! — думая, что подруга разговаривает с ней, рыкнула увлеченная Рабнир. Просунув руку под каменную плиту, она пыталась ухватить острозубую тварь, что уже в пятый или седьмой раз кусала её, обреченно шипя в дальнем углу. — Ай, сука, пизда тебе, сейчас я тебя кусать буду! — разъярённая очередным укусом, обернулась в свою боевую форму Рабнир, а после ударом могучего кулака расколола каменную плиту.

— Что ты делаешь? — отвлекшись от «великого, некогда забытого искусства», недовольная столь кощунственными деяниями, спрашивает Гончья.

— Еду добываю, не мешай! — схватив огромный кусок отколовшейся плиты двумя руками, с криком, Рабнир швыряет кусок, что был в раз шесть тяжелее неё, на метров десять в сторону, кроша одну из двенадцати гробниц.

— Остановись! — кричит на неё Гончья. — Это же святилище, это храм, не ломай их алтарь, у нас будут проблемы!

Внезапно её подруга, выпучив глаза и вправду замерла. Всего на секунд десять она на что-то смотрела с открытым ртом, а после, дернув правой рукой, завершила предначертанное — снесла своему ужину голову.

— Что ты там увидела?

— Камень.

— Дура, мы в пещере, тут повсюду камни!

— А этот красивый. — Медоед жестом подзывает и без того уже ковылявшую к ней Гончью.

Красный рубин, ограненный, размерами больше головы Рабнир, предстал перед глазами женщин. Огромный драгоценный камень покойница держала на животе. Казалось, именно его острая грань и стала причиной смерти той, кто был здесь захоронен.

— Какие странные одежды. Сколько она здесь лежит? А золото не потускнело, белая ткань не померкла, лишь плоть её стала прахом, в то время как кости поддерживают это сокровище, — говорит Гончья.

На мгновение обе замечают легкое сияние внутри рубина. И чем дольше женщины глядели на него, тем ярче оно становилось, постепенно превращаясь в дым, который, будто, искал выход из камня. Рабнир и Гончья переглянулись; с грозным лицом, наполненным решимости голосом, Гончья говорит:

— Мне не нравится этот камень.

Медоед, понимая (как ей кажется), о чём говорит подруга, отвечает, как некогда отвечал Агтулх.

— «А-аналгично»!

Камень вновь полыхнул красным светом, привлекая внимание обоих воительниц.

— Заберём его в деревню! — решительно выдает Гончья.

— Да, заберём, Агтулх точно знает, что это такое! — Соглашается Медоед.

Женщины закопошились. Рабнир вместе с руками покойницы вырывает камень. Гончья принимается ту раздевать, собирая золото и одеяния. Впервые кто-то на столько красиво одетый вот так бездарно лежал, и никто его не обчистил. Белоснежный шелк выглядел так, будто сама пыль и грязь боятся на него оседать, а драгоценности «Это то, за что меня точно похвалят!» — уверяли себя с улыбками на лицах Рабнир и Гончья. Кольца, ожерелья, серьги, даже золотые зубы, которые имела покойница, были отняты жадными до блестяшек «расхитительницами гробниц», сброшены в кучу. Они не знали в чём понесут, но были уверены, что тут ничего не оставят. Пока Рабнир через ладони просеивала прах, проверяя, нет ли в нём блестящего, Гончья, едва не забыв, что у неё нога сломана, принялась торжественно обыскивать других покойников, ища и связывая между собой старые ткани, шкуры, остатки чужой одежды.