На фоне того дурдома, творившегося в моей голове, я совсем забыл об одном, самом главном и важном событии, ожидавшем меня при возвращении. Рабнир стояла, подпирая колонну, и, завидев меня, заулыбалась во все… сколько у неё есть зубов. Ей было плевать на хаос вокруг, она терпеливо ждала именно меня. Рядом на кровати в окружении четырёх мелких, завернутых в белые простыни малышей, устало посапывала Кисунь. Груди её были не прикрыты, сама она с синяками под глазами, на грудях, и подвязками на шее, чтобы качать сразу двух малышей. По женщинам сразу видно, кто за мамочку, а кому вообще на всё пофиг!

— Агтулх, возрадуйся, я привнесла в мир великое равновесие! — Рявкнула Рабнир, показывая мне класс.

— О, а вот и папочка… — выйдя из полудремы, улыбнулась Кисунь, — Агтулх Кацепт Каутль, я тоже даровала миру счастье! Двойня, мальчик и девочка!

Чё бля… Так эти четверо на кровати — все мои, да? Блять! Что за дибильные мысли… Не могло же какое-то существо проходить сквозь мой дом и потерять детишек новорожденных. Идиот, конечно же, они твои!

— Четверо? — И всё же я спросил.

— Ага! Два самца и две самки! — Рычит возбужденно Рабнир. — Ты только представь, два самца, а с тем, что у Беа и Падцу — уже три! Три члена увидели мир в столь короткий срок, это просто благодать какая-то. Как же я завидую мелким самкам, которые только-только попали в ясли. На их век выпадут очень короткие очереди.

— Я не позволю своему ребенку принимать всех, кого попало, — рыкнула Кисунь. Её хвост встал дыбом, а дремавший на нём малыш недовольно заёрзал. Вспомнив о нём, ушки женщины припали к голове, она успокоилась.

— Правильно-правильно, сестрица по родам! Кому попало точно их не отдадим. Хорошо, медоеды — это «не кто попало», медоеды — это медоеды, — заявила деловито Рабнир.

Чего?

— Ага-ага, медоеды — это точно другое, — зная, что с твердолобой бесполезно спорить, соглашается Кисунь. Кажется, у них тут своя атмосфера, возможно, ночь на соседних койках в пучениях сделала их ещё ближе.

— Агтулх, как там Добрыня? — В отличие от Рабнир, вспомнила о старике Кисунь.

— Плохо. Он требует, чтобы я собрал армию и отправился в бой. И самое плохое в этом: мы по факту ещё толком не понимаем, с чем должны столкнуться.

— Нихуя себе, — говорит Рабнир. — Не, даже не думай, Агтулх. Ты останешься дома, как и положено самцу, будешь присматривать за спиногрызами, а я отправлюсь на войну. Задолбало уже за тобой хвостом ходить. Кстати, может, перепихнёмся?

Кто о чём, а Рабнир о сексе.

— Рабнир, нам ведь ещё пока нельзя, — взволнованно проговорила Кисунь. Остальное, то что она собиралась на войну, её совсем не волновало?